Первая прочитанная книга автора стала личным открытием, поэтому предвкушение отличных впечатлений.
Написанная по ранним записям уже в зрелом возрасте книга воспоминаний.
"А между тем были иные улицы - они были зимой белые и тихие, были иные окна, через которые мы смотрели на эти улицы или старались смотреть, потому что зимой окна замерзали, а летом стекла замазывали, чтобы не выгорали обои".
Пишется на фоне взлетающих в 'Шереметьево" самолётов.
"Не засыпаю. Сердце звучит, как телефон с небрежно положенной трубкой. Сны перелистывают меня".
И смысловым наполнением и усталой зрелой интонацией снова напомнило поздние книги Валентина Катаева (тот в итоге в этом возрасте мне видится несопоставимо лучше).
Не праздничное и не нарядное детство.
Петербург: Нева, лодки, мосты, экипажи, только появившееся электричество, учительская семья.
Сказки, болезни, няня, изменения уличных вывесок; иррациональный детский страх перед деньгами, дед - садовник Смольного института.
"Но будущее было еще далеко. Время еще медленно".
Петербургские дворы с брандмауэрами.
Бабушка, которую едва не похоронили раньше времени, отец-выкрест из Елизаветграда.
Мама, песни о Трансваале, романсы, новые мосты, автомобили, кино.
Попытки родителей разбогатеть, статусное потребление, дача, русско-японская война.
Автор отрекся от монархии уже в 1905, общество, больное развратом и смертью, гимназия и исключение из неё.
Заметки эмоциональные, малосвязные - этапы взросления юного беса, эти эпизоды и в "Сентиментальном путешествии" никакой симпатии не вызывали - ещё не обожженные жизнью и делами рук своих господа революционеры одинаковы, хоть Троцкий, хоть Шкловский, хоть Эренбург.
"Просил он у гимназистрв немногого: не бросать окурков в писсуары уборной...".
Восторженные воспоминания о революции, сравниваемой с грозой на Финском заливе.
А вот это уже взрослое: о поэтах, споривших с Богом и пророками.
"Когда подымают грузы времени, то шершавые крепкие веревки перекидывают, как через балки, через сердца поэтов, и сердца горят так, что видны даже днем издали. Этот спор с богом, прямой с ним разговор - Млечный Путь поэзии. Он как лыжни, проложенные большой командой по небу; все следы ведут в будущее. Все понимали, что прошлое прошло, а будущее - кто его знал? Я хотел бы написать, что вижу, как ломают прошлое ломами молний. Долго прожив, узнав долготу дней, хочу говорить о Родине".
Рассуждения об искусстве и ответственности автора.
Литература: логичный и горький итог жизней Тома Сойера и Гека Финна; собственный опыт, мысли о том, что и как читать.
Кабаки, подвалы и клубы - приюты богемы и её окружения, воспоминания о Маяковском и рассуждения о "левом" искусстве.
Очень многое и в поздних мыслях автора вызывает отторжение: Чернышевский, предрекающий, что не принявшие революцию жалки, поскольку будут спорить с ней и погибнут - так вы и убили-с; Маяковский - коммунист и человек будущего, - с учётом суицида, - безусловно, etc.
Старый университет - центр забастовок и споров, знаменитое Тенишевское училище.
Большой фрагмент о профессоре Бодуэне де Куртенэ, рассуждения о Маяковском, Бурлюке, Хлебникове, противопоставлявший себя символистам Опояз, в котором участвовал автор, многочисленные упоминания Блока.
Ода Ленину - рыжему с могучей грудью.
В "революционных" главах пересечения с упомянутым романом.
Друзья - Эйхенбаум, Тынянов.
Участие в гражданской, взрывная травма, снова северная столица: квартира Горького, постоянно мелькавшие там Андреева и Рейснер, сам Горький и Блок, город, впервые за век убиваемый холодом и голодом.
"Мы мало тратим времени друг на друга: нам некогда. Я не знаю, куда мы тратим время. Кажется, оно идет на срыв, так уходит рулонная бумага...".
Уныние в мёртвом городе, подытоженное выдачей стипендии юному Шостаковичу.
Оказывается, "Zoo, или письма не о любви", которые тоже были в вишисте, входят в этот сборник.
Авторское предисловие о выбранной форме: письма любящего человека женщине, у которой на него нет времени.
Странный перенасыщенный красками и метафорами до поэтичности эпиграф, очень длинный, в ремизовском духе.
"...Где синий красивейшина роняет долу хвост, подобный видимой с Павдинского камня Сибири, когда по золоту пала и зелени леса брошена синяя сеть от облаков, и все это разнообразие оттенено от неровностей почвы...".
А, это и есть стихотворение Хлебникова.
Неудачный юмор на евангельскую тему, воспоминания о русском холоде, о Хлебникове - встречах с ним за границей и его смерти.
"Пейте, друзья, пейте, великие и малые, горькую чашу любви! Здесь никому ничего не надо. Вход только по контрамаркам. И быть жестоким легко, нужно только не любить. Любовь тоже не понимает ни по-арамейски, ни по-русски. Она как гвозди, которыми пробивают".
О, и сам Ремизов есть - смешной, нелепый эмигрант, обезьяний царь.
Звери в зимнем зоопарке.
Странный растерянный человек - Андрей Белый.
Весенний потоп в Берлине, шабелес "кукуруза" для евреев, убиваемых на Украине.
По-разному, но, как правило, незавидно устроившиеся эмигранты из России.
Пастернак, похожий одновременно и на араба, и на его лошадь.
"Мы беженцы, - нет, мы не беженцы, мы выбеженцы, а сейчас сидельцы. Пока что. Никуда не едет русский Берлин. У него нет судьбы. Никакой тяги. Как отчетливо я это чувствую".
Пугающий промышленный и портовый Гамбург, женщины с новыми гражданствами и теряющие их мужчины-эмигранты.
Раздражающий Эренбург с советским паспортом: "Из Савла он не стал Павлом. Он Павел Савлович".
Русская эмиграция - бессердечна и имитационна, как электромобиль, прикидывающийся обычным.
Ну и капитуляция.
"Я хочу в Россию. Все, что было, прошло, - молодость и самоуверенность сняты с меня двенадцатью железными мостами. Я поднимаю руку и сдаюсь".
О Маяковском - поэтично о грузинском детстве, Москва с тюрьмой и открытие дара.
"Москва вся круглая, запутанная, вся в вывесках - пестрые вывески и вывески черные, с золотыми буквами. Москва вся вымощена черепами булыжников".
Московские виды и обучение живописи, дружба с Бурлюком, поэтическая слава, яростное богоборчество.
Ни слова нигде о Николае Гумилёве (а в романе было и довольно восхищенно).
Александр Бенуа - олицетворение предвоенной итерации идеи конца истории.
"Считалось, что времени не будет. Будет блок благонамеренно думающих людей, и человечество, правильно развиваясь в общем и целом, достигнет наконец умения носить воротнички, читать утреннюю газету, думать об ответственном министерстве".
Дачники в Куоккале, Чуковский, автор снова кружит в своих юношеских воспоминаниях.
"Аудитория решила нас бить".
Первые военные стихи, дезертир Брик, цитируемое письмо Ленина Арманд.
Ожидаемое: "В революцию надо перестроить самое человеческое нутро".
Многократное выражение неприязни к Аверченко.
Восторг от революций и снова о Блоке, о себе и поиск скрытых смыслов в пересказах историй о Ленине.
Вкрапления литературоведческих тезисов о поэзии.
Пропагандистская работа Маяковского в холодных столицах во время гражданской, серая и чёрная послевоенная Москва, самоубийство - обо всём этом с цитатами стихов.
Две опасности при написании воспоминаний: писать, вставляя себя сегодняшнего и вспоминая, остаться только в прошлом.
Горький и Серапионовы братья, Всеволод Иванов, о котором так зажигательно, что добавил в вишлист.
Много про Леф, раннее советское кино, Эйзенштейн - рижское детство, революционность, драматургия, история съёмок главного фильма.
Рассуждения о пафосе, иронии и вдохновении, про Циолковского и снова Тынянова, несколько многословных глав о Довженко, из которых о том ничего толком не понятно.
"Над нами многоступенчатое небо".
Очень хорошо фрагментами, порой ярко, но несопоставимо осторожнее, невнятнее и по-старчески беззубее его же упомянутой книги.
Выхолощенная долгой жизнью высокопремудрая хищная рыба выборочно для безопасности вспоминает минувшие дни (контраст с Катаевым очень нагляден - того старость, напротив, мотивирует говорить то, о чём молчалось раньше).
А вписанная в сборник экспериментальная повесть в письмах очень странная, и не сказал бы, что мне понравилась, но, пожалуй, лучшее в книге.
При том, что маленькими драгоценностями - образами, мыслями и афоризмами текст переполнен и читать вполне можно только ради этого