Недавно для одного журнала я написал статью о греческом театре. Мне хотелось показать театр древности с точки зрения его идей и смыслов, чтобы зритель сравнил его с современным театром. Когда закончил работу, решил, что никуда статью не отдам, ибо вышло эссе. Греческий театр – это метафора, отправленная нам древними греками, как бы с другой планеты.
Также случалось с Хорхе Луисом Борхесом, он что-то писал, а получался лабиринт мыслей. В этом эссе античность оборачивается сном, бог — актером, а театр — картой пропасти, куда обрушились все надежды.
Танец
Вначале был не Логос, – был Танец звериной тоски: охотник, моливший землю о добыче, плакальщик, обнимавший тень умершего, и пьяный шепот проводов зимы. Эти первобытные жесты, подобно слепым корням, проросли хмелем дионисийских празднеств. Дионис — умирающий бог виноградной лозы, сын громовержца и смертной царевны, — стал ключом к лабиринту. Его культ, еще до нашей эры вплетенный в государственные скрижали, превратил мистерию в ежегодное наваждение.
Представьте: весенние Дионисии — это корабль-телега (carrus navalis), везущий бога из восточного плена. Его свита — сатиры с конскими хвостами, козлы — живые иероглифы плодородия. Отсюда, из «песни козлов» (трагос + одэ), рождается Трагедия. А из фаллических шествий бражников — Комедия. Между ними, как мост между сном и явью, — сатировская драма, диковинный гибрид плача и ржания.
Театр
Театр же был текстом, написанным на трех свитках: орхестра — круг, где хор вытанцовывал судьбу; театрон — амфитеатр, зрительская лестница в небо; скена — палатка, где смертные облачались в богов. В Эпидавре до сих пор лежит каменная раковина акустического чуда: брошенный камень обратился в стон, долетевший до последних рядов.
Актеры, эти мастера Диониса, ходили на котурнах — сапогах-ходулях, дабы казаться выше своей человеческой участи. Маски — неподвижные личины с разверстыми ртами — были картой страстей: багровое для гнева, рыжее для хитрости, желтое для мора. Женские маски сияли белизной погребальных статуй. Трагедия разыгрывала игрушку по имени Человек в лапах Мойр; бог спускался с небес на веревке, чтобы запутать узлы еще туже.
И был агон — состязание, где драматурги, подобно гладиаторам духа, сражались за плющевый венок. Протоколы — дидаскалии — высекались на мраморе, имена победителей превращались в пыль, но театр Диониса в Афинах поставил бронзовые тени троим: Эсхилу, который сделал хор пророком; Софоклу, удвоившему число актеров и тем создавшему диалог; Еврипиду, осмелившемуся показать, что боги жестоки, а люди — сложны. Аристофан же, отец комедии, лепил из непристойных шуток зеркало агоры.
Трагедия
Но Золотой век короток, как страсть сатира. Эллинизм охладил страсть: новая комедия Менандра ушла в частные покои, а на площадях завыли флиаки — бродячие скоморохи с примитивным фарсом. Римляне, завоеватели мира, выкопали из греческих мифов их богов, как хирурги извлекают аппендикс. Театр не прижился на семи холмах: войны и гладиаторская кровь на арене Колизея оказались зрелищнее трагедий Сенеки. Римский актер был презренным рабом, а хор — отменен за ненадобностью. Только комедии Плавта сохранили в себе хитроумного раба — прообраз будущих плутов Шекспира и Мольера.
И все же.
Античный театр — это наивность, понявшая: чтобы остаться в вечности, достаточно одного — умереть смеясь или закричать под маской, чтобы твое послание долетело до потомков, и тогда пустой амфитеатр наполняется тенями тех, кто еще не родился.
И с этой точки зрения греческий театр трагичен, ибо содержит попытку преодолеть насмешку жизни. Греческий театр не учел, что история театра станет историей страха перед жизнью, которая за кулисами, за дверями, за стенами.
Вот почему современные режиссеры, если посмотреть афишу, ставят одни и те же пьесы..., страшась прикоснуться к древности.