Был уже вечер, когда я прибыл в районный центр. В эту пору надеяться на попутку было бесполезно, и я потопал до деревни пешком.
Тихо вокруг. Изредка, выглядывая из-под облачного одеяла, вяло улыбается сонная луна. При тусклом ее свете вырисовывается задумчивый зимний лес и жутковато громоздятся снежные кучи в облике разных неведомых зверей. Нарушая сумеречную тишину, скрипит под ногами снег.
Однако повезет так повезет. Немного я прошел, когда услышал сзади скрип полозьев. Тепло стало на душе, тягостные мысли улетучились. Я с радостью стал ждать запоздалого путника.
— Тпру-у, милай! Куда идешь, сынок? Айда, садись! — раздался знакомый голос. Ба, да это же дед Халил!
— Здравствуй, дедушка! Или не узнаешь?
— О-о! Никак покойного Егангира сын, не Газиз ли? Здравствуй, сынок, здравствуй! Домой на побывку, значит? Айда, садись, вот шубой укройся, — захлопотал он, двигаясь в санях.
— Ну, и как там Уфа поживает? — продолжал старик, трогая вожжи.
— Пока неплохо, грех жаловаться. Сам-то как, дедушка, стареешь потихоньку?
— Хи-и, дитя мое, стоит только начать жить, а старость не заставит себя ждать, мигом приспеет. Человеческая жизнь, что весенний цветок: ярко распускается и тихо вянет-угасает. Мы и не замечаем, как коротка эта жизнь, и не дорожим ею, да-а...
Помолчали.
— Значит, говоришь, грех жаловаться. Оно та-ак, некогда нонче жалиться. Расторопней будь, трудись, чтобы радовала жисть, — сказал Халил и, сняв рукавицы, стал скручивать цигарку. Гнедой, должно быть, почувствовал, как ослабли вожжи, и сразу сбавил ход.
— Айда, Гнедко, домой ведь едем!
Словно понимая слова своего хозяина, лошадь, мотнув головой и громко фыркнув, рванула вперед. Комья снега из-под копыт забарабанили по передку кошевки.
— Славная у тебя лошадка, дедушка. Понимает с полуслова! — восхитился я.
— Лошадь, она все понимает, сынок. Только человек не всегда ее понимает... А Гнедой — молодец, из породы Малыша, — похвалил он.
Малыш, Малыш... Кое-что я слышал о нем.
— Хай, знаменитый был конь! Богатырь! Да-а...
— Дедушка, расскажи мне о нем. А? Ты, наверно, помнишь, как я люблю лошадей.
— Конь, он ведь спокон века и друг, и надежда, и опора мужчины. Ты, должно, в отца пошел: он, покойничек, тоже души в них не чаял.
Мерно рысит гнедой. Дед Халил неспешно разматывает клубок своих воспоминаний.
— ...Случилось это перед войной. Мы с моей Камилей вечерять только уселись, когда нежданно вошел какой-то парнишка, по виду почти мальчишка. Одежда на нем вся истрепана, в пыли. Глаза печальны, задумчивы. В какую беду попало это горемычное дитя? Он оказался не очень-то разговорчивым, и только за чаем, порасспросив, мы кое-что узнали о нем.
К нам он прибыл из оренбургских краев родню свою искать: его отец был родом отсюда, но еще в ранней юности ушел с казахами в поисках лучшей доли, да там и остался на чужбине. Видать, не крепки оказались корни у бедняги, не суждено ему было наладить жизнь: в одночасье умер от какой-то болезни. А беда, она ведь не приходит одна — за мужем последовала и жена... Уж откуда свалилась на них напасть такая, один аллах ведает. Так мальчишка остался круглой сиротой. Ни родни, ни близких, вот он и подался сюда. Отец его при жизни-то говорил, будто дедушка еще жив. Я знал этого человека, звали его Шакир. Он работал в районе, наезжал к нам как уполномоченный. Но знал я и то, что он был тогда вскоре арестован как враг народа, да так бесследно и пропал. Как я рассказал об этом, парнишка совсем сник, от жалости к нему душа у нас разболелась. Долго потом не могли уснуть, переживая с супружницей за тяжелую долю сироты и его будущее. Наконец порешили: возьмем к себе. Своих детей у нас нет, вот аллах и дал — опорой в старости нам будет.
За утренним чаем осторожно завели об этом речь. Когда он понял, в чем дело, даже растерялся поначалу, уставившись на нас, потом молча согласно кивнул и отвернулся. Должно, слезы на глаза навернулись, уж очень душевно тонкий был.
Так Нурислам стал жить у нас. Несмотря на малолетство, даром хлеб не ел. В своем ауле он ходил за лошадьми, и здесь у нас заделался конюхом. Появился помощник — полегчало и мне. Очень старательный и смирный, он быстро к нам привык, мы его тоже полюбили. Да-а...
Старик Халил, тяжело вздыхая, запалил свою потухшую цигарку и продолжил:
— Однажды у моего соседа Гайнуллы сдохла ожеребившаяся кобыла. Ночью. И первым об этом узнал Нурислам. Пришел сам на себя не похожий и с порога произнес срывающимся голосом: “Кобыла Гайнуллы-агая пала. А ее жеребеночек...” — Он не договорил и, всхлипнув, ушел в горницу. Я побежал к соседям. Вышел хозяин, и мы увидели, как в загородке, вытянув ноги, лежала сивая кобыла. А бедный жеребеночек, глядя в застывшие глаза матери, тихо плакал, как человек, — отсохни мой язык, если вру! Будто желая поднять мать, тянул, покусывая ее за гриву, обнюхивал холодную морду. Даже мне, много повидавшему, стало как-то не по себе.
С этого дня Нурислам стал неразлучен с жеребенком. И животное накрепко привязалось к нему, всюду следуя за своим другом по пятам. Сосед Гайнулла как-то высказался:
— Халил-агай, этот Нурислам, я скажу, просто обожает животных, ухаживает за моим первогодком, как за малым дитем. А тот привык к нему так, что и говорить нечего...
— Они же оба сироты, потому, видать, и сошлись так. Судьбы-то схожи. Вот что, братец Гайнулла, на жеребенке этом ты особо не наживешься, отдай-ка ты его Нурисламу. Ведь единственная отрада паренька. Взамен выбери у меня любую скотину: телку ли, барана ли — что захочешь. Не подумай: мол, шило на мыло меняю, в долгу не останусь.
Сосед не заставил себя долго уговаривать.
— Я тоже подумываю об этом. Зачем он мне, жеребенок? И ухаживать за ним хлопотно, и резать жалко. Пусть себе порадуется Нурислам.
— Ай, славно! Спасибо, братец, добро твое не пропадет.
— А что касается платы, это самое, Халил-агай, ты о том речь больше не заводи. Ведь говорили же наши предки: “Тем, что имеешь, поделись с ближним”. Нурислам очень близок не вам одним, но и нам: добрый малый, вырастет — большие дела будет вершить.
— Да будет так. Аминь! — поддержал я слова щедрого соседа.
С этого дня жеребенок перебрался на наше подворье. Видел бы ты радость парнишки! Обычно скупой на слова, рядом со своим дружком он становился нежен и речист. “Рыженький мой жеребеночек, малыш ты мой”, — ласкал он его. И назвал так же — Малыш.
Шло время. Подросли оба, превратились: один — в крепкого джигита, другой — в красавца коня. Когда Нурислам ястребом проносился по улице верхом на своем Малыше, жарко вспыхивали и вздыхали многие девушки. Но сам он не находил сердечного друга под стать себе и своему красавцу Малышу.
А жеребчик и впрямь был хорош: на скачках никому не уступал, а в упряжке тянул за двоих. Свистнет хозяин — мигом подбежит, но никого чужого к себе не подпустит. То ли порода была такая особая, то ли в воспитании дело — не поймешь. Глядя на них, мужающих, мы с бабкой нарадоваться не могли.
Со временем наш парень и строиться начал. Помог колхоз, и соседи не остались в стороне. Быстро подняли сруб. Но не суждено было Нурисламу пожить в своем доме. Да-а...
Старик, тяжело вздохнув, вытащил кисет, скрутил цигарку, но, не закурив, подстегнул гнедого и продолжил прерванный рассказ.
— Не смог пожить. Ах этот Гитлер, будь он проклят! Многие ушли на фронт на второй же день. Парня пока не брали, возраст не подходил. Позднее, когда набирали бойцов в башкирскую кавалерийскую дивизию, Нурислам, оседлав своего Малыша, опять отправился в военкомат.
На сей раз он вернулся в белом полушубке, подпоясанном широким ремнем, и с кавалерийским седлом. Поблагодарив перед всем деревенским людом за коня, оставил свой дом соседу Гайнулле, получил благословение старших и ушел на войну.
Письмо от него пришло месяца через три. Оно было кратким: “Вступили в сражение, идут тяжелые бои. Не поддаемся. Малыш к войне привыкает. Мы вас не подведем. Привет всем односельчанам”.
После этого мы опять долгое время ничего о них не слыхали. О дальнейшей их судьбе поведал сослуживец Нурислама Салих, который вернулся безруким. Оказалось, парня нашего определили в разведку. Наверное, из-за ловкости его и резвости Малыша. Рассказывал Салих: посылали их туда, где труднее. Однажды, пробравшись в расположение врага, Нурислам привез связанного немца-офицера, за что и медаль получил будто.
Мы и так верили в своих воспитанников, но когда с такой похвалой рассказал о них другой человек, порадовались еще больше.
Одно время радио и газеты сообщали о том, что враг отступает, и наши идут вперед. Как это было славно! Да-а...
Дед Халил немного помолчал, должно быть, вспомнив те дни. При лунном свете показалось даже, как будто расправились морщины на его лице. Наконец, он заговорил снова:
— Был ноябрь сорок третьего, как вдруг нежданно-негаданно, наш сын возьми да заявись! Но что у него был за вид?! Вместо прежнего джигита перед нами предстал слабый донельзя и худющий человек. Вошел и стал надрывно кашлять. Лишь спустя время, чуть оклемавшись, рассказал о себе и Малыше.
Они были на Дону, где шли страшные бои. Конь уже привык и к свисту пуль, и к разрывам снарядов, — стал настоящим “фронтовиком”. По словам Нурислама, все полученные им ордена и медали полагались бы Малышу. С его помощью и “языков” брал и из-под вражеского огня он его выносил.
Выручил Малыш хозяина и когда Дон форсировали. Взрывной волной Нурислама сбросило с парома в воду. Малыш прыгнул следом за ним и поплыл рядом. Так, держась за его гриву, Нурислам и добрался до берега.
В один из февральских дней его с товарищами опять послали в разведку — прощупать силы врага, выведать его планы, значит. Готовилось наступление на этом участке, и приказ был: во что бы то ни стало заполучить “языка”.
С боем добыли какие-то бумаги, но уйти не смогли: немцы обложили. В этой бешеной перестрелке бойцы гибли один за другим. Остались лишь раненый командир да Нурислам. Командир передал ему сумку и велел доставить ее своим. Нурислам заупрямился было: “Нет, я вас не брошу”, — но командир резко повторил свой приказ.
Спорить было нельзя, и Нурислам пополз туда, где оставил лошадей. Казалось, осталось проползти совсем немного, как вдруг пуля-дура попала ему в грудь...
Нурислам не помнил, что было дальше. То ли немцы не заметили его в темноте, то ли посчитали мертвым, но под утро он очнулся в луже крови. Нащупал сумку — документы целы. Малость отлегло от души, а вот подняться не мог: сразу темнело в глазах, и словно проваливался в какую-то яму. В этом забытьи, рассказывал, будто послышалось ему тихое ржанье. Это же он, Малыш! Его клич! С трудом вздохнул и слабенько свистнул. Опять потерял сознание, а когда открыл глаза, увидел рядом своего коня.
“Ляг, Малыш, ляг!” — прошептал ему Нурислам. Тот понял, стал на колени. Как перевалился ему на спину и как добрался до своих, не помнил. А добытые документы оказались важными. Нурисламу за них дали орден.
Нурислама положили в госпиталь, продержали там очень долго, и когда он встал на ноги, отправили домой: лечись, мол, кумысом. Вот так Нурислам и приехал.
В живой душе жива надежда, и мы прилагали все силы, чтобы выходить его. Колхоз малость пособлял кумысом, да и сам я ископытил дорогу в район, ездя за лекарствами. Коль приспичит, чего только не сделаешь — ради барсучьего сала несколько раз на охоту ходил. Уж очень сдал наш сынок, никак не мог поправиться. Шутка ли: с простреленным легким лежать всю ночь на морозе! Опять же тосковал по Малышу, тревожился, даже бредил им.
Так прошло месяца два. Нурислам угасал. Глубоко запали глаза, на лице — желтизна. Надежд у нас оставалось все меньше... Но, как говорят, не изведав, что суждено, сойти в могилу не дано.
Было ясное январское утро. Проснулся я рано, стал тихонько одеваться. Тут до моего слуха донеслось лошадиное ржание. Откуда, думаю, здесь лошади быть, колхозные-то в конюшне аж в конце села!?
Нурислам проснулся:
— Дедуня! Дедунь!
— Что, сынок? Болит? — спрашиваю, подходя к Нурисламу, а он пытается подняться с постели.
— Дедуня, это Малыш! Он вернулся! — шепчет.
— Лежи, сынок, лежи. Должно, почудилось тебе, — говорю.
— Нет, дедуня, это Малыш. Вынеси меня, — взмолился бедняга.
— Сейчас сам гляну, а ты лежи спокойно. — И, накинув на себя шубу, выхожу на крыльцо.
Ба! У ворот, весь в белом инее, стоит конь. Мослы на его боках торчком — хоть бадью вешай, ребра можно все пересчитать, на морде ледышки. Увидев меня, он печально заржал. О аллах, неужели он самый, Малыш?! Не может быть, как можно вернуться с фронта — из этакой-то дали! И все же бегом через двор — ворота открывать. Впустил беднягу во дворе и смахнул иней с его головы и шеи. О аллах, Малыш и есть! Узнал по звездочке на лбу.
Вдруг он задрожал. Поднял опущенную голову и, издав какой-то тихий звук, глянул на дверь. С крыльца, еле волоча свои слабые ноги, спускался в одном исподнем Нурислам.
— Мой Малыш! — И они прильнули друг к другу. Конь положил свою голову на плечо хозяина, а тот обнял его за шею и беззвучно заплакал...
Я растерялся и спохватился, лишь когда Нурислам, задыхаясь, стал кашлять. Тут и бабка выбежала, но оторвать его от коня было трудно. Вдруг тело Нурислама обмякло, и он затих у нас на руках. Глаза его затуманились и застыли...
Малыш тоже понял, что хозяин его умер — он горестно заржал. Сколько было тоски и боли в его ржании! Конь, казалось, голосил, рыдая... Вот так, сынок...
Старик смолк. Сосал свою цигарку и тяжело вздыхал. Долго ехали молча. Уже показались огни села, послышался лай собак.
— Дедушка, а что стало потом с Малышом?
— Ну, что стало... Очень тяжело перенес он смерть Нурислама: по первости не ел, не пил, все о нем горевал. Но времена были тяжелые, и отпустить его на волю мы не могли. Приучили к работе, а уж потом, когда одолели всей страной врага, когда появились машины и трактора, пустили его в табун. Вот этот гнедой как раз потомок того Малыша. Так-то, сынок...
Больше дед Халил не заговаривал. Полный переживаний, взволнованный только что услышанным рассказом о беззаветной дружбе и преданности, молчал до самой деревни и я.
Автор: Берьян Баим
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.