К этим детям, чужим и надломленным, она ровным счетом ничего не испытывала: ни жалости, ни сострадания, ни раздражения. Ничего. Она просто себе этого не позволяла - чувствовать. Просто не могла. После всего того, что пришлось пережить самой...
- Вот, Катя, принимай двоих детишек. Селим их к тебе по распоряжению. Только из Ленинграда, бедняжки.
Их протолкнули вперед. Двоих закутанных в обноски деток. Даже за этими нелепо накрученными теплыми платками и вещами не по размеру было видно насколько они отощали. Их серые лица были вытянутыми, обтянутыми кожей. Мальчику около шести лет. Девочка почти подросток, которая постоянно надсадно кашляла.
Катерина сдвинула брови и смотрела на них хмуро. Сердце не ёкнуло от жалости.
- Отец у них на фронте, а мать... Нет ее. И больше никого нет из родни, - объяснила односельчанка и с неловкой заботой погладила плечо мальчика.
- Проходите в дом, дети, - посторонилась Катерина и сделала приглашающий жест. Брат и сестра вошли в дверь со смущенно опущенными головами, глаза в пол.
- И что мне делать с ними? - спросила она, притворив дверь.
- Корми чем сможешь, пои. Когда отец даст о себе знать, отправим к нему.
- А если нет? Мне таких забот не надо, чтобы навсегда их!
- Тебе такое никто и не предложит. В детский дом определим.
- Паёк на них будет какой или что?
- Вот тебе справка, - спохватилась женщина, - отдай на лесоучастке, там решат что-нибудь.
- По всему было видно, что Катерина недовольна таким соседством. Она вернулась в дом - ребятишки стояли растерянно посреди избы и жались друг к дружке.
- Так и будете стоять?
Они испуганно взглянули на Катерину, не зная что делать. Девочку пошатывало, и она снова закашляла каким-то голым, скрежещущим кашлем - таким, будто в легких у нее не осталось живого места.
- Ох, Господи. Полезайте на печку. Замерзли небось? Сейчас посмотрю чем накормить вас. Картошку печёную будете?
Мальчик закивал, жалко и с любопытством выглядывая из темноты печного угла. Девочка, по всей видимости утратив последние силы, чтобы забраться на лежанку, слилась с тряпьём и лежала неподвижно, глаза смотрели в одну точку. Тонкими пальчиками она прикрыла свой бледный ротик.
Катерина принялась возиться около печной заслонки. Картофель нужно было разогреть. Спустилась в подпол за квашеной капустой. Замерла над кадушкой. Долгим немигающим взглядом смотрела она на серый клубок паутины, видимый в отсветах лучины. Главное - не рухнуть. Не позволить этим детям войти в ее душу.
Она выстроила свою крепость еще в начале войны, когда все потеряла: мужа, погибшего в первых же боях, сына, подавшегося в партизаны и расстрелянного, младшую дочурку, сгоревшую от инфекции. С тех пор у Катерины больше не было сердца, оно осталось валяться разорванным где-то там, на пустыре перед лесом, где она, упав, кричала и билась о землю. А потом, обнаружив, что еще не умерла, встала и пошла. Не для того, чтобы жить дальше. Нет. Нужно было досуществовать эту жизнь, других вариантов просто не было. К сожалению, смерть не приходит, когда ее призывают. Она, проклятая, любит ворваться туда, где можно разрушить всё самое дорогое подчистую.
И с тех пор окружила она себя глухой стеной и никого не подпускала к своей душе. Оградила себя этой броней от чужой боли. Не ее это. Не сметь. Ее дело - сторона.
Голодом и холодом морила всех тяжелая военная зима. С утра и до ночи Катерина работала на лесоучастке. Поздно вечером она возвращалась домой, молчаливая и уставшая, приносила хлеба и немного картошки. Первым делом она топила печь, которая за день успевала погаснуть - мальчик был слишком мал и забывал подкидывать, а девочка в основном лежала без сил и кашляла.
Увидев входящую в дом Катерину, мальчик всегда подскакивал и с радостью мчался ей навстречу, и ходил за ней по пятам, пытаясь заглянуть в лицо этой непрошибаемой женщины, все искал в его выражении какой-нибудь интерес или живость. Решительно все было ему любопытно.
- Тетя Катя, а что вы сегодня принесли покушать?
- А что там на улице?
- А вы на почту не заходили? От папы было письмо?
Такие вопросы он задавал изредка, когда любопытство пересиливало боязливость перед нахмуренной и каменной Катериной. В основном он молча ходил за ней от печки до стола, от окна до вручную сколоченного шкафчика, где женщина хранила посуду и утварь. Ходил и поглядывал на нее серьезными карими глазёнками.
- Ну сколько можно у меня под ногами крутиться? Полезай на печку. Когда всё будет готово, позову вас к столу.
Но мальчик воспринимал любые ее слова как приглашение к диалогу.
- Почему папа нам не пишет?
- А мне откуда знать? Может некогда ему писать-то.
- А чем он занят?
- На фронте он воюет, ваш папа, - ворчала Катерина и отворачивалась.
- А он скачет там на лошадке? Он раньше скакал... Как Чапаев, с саблей.
- Что ещё за Чапаев?
- Это дяденька такой. Очень смелый и сильный...
- Ишь какой ты! Ну полезай на печь уже, чего пристал ко мне. Что ты мне суёшь там?
Мальчик пытался подсунуть ей под глаза какую-то замызганную и исписанную бумажку. Катерина взяла её в руки и прищурилась, пытаясь разобрать буквы. Читала она плохо, по слогам, а тут еще и почерк корявый, детский.
- Что такое? - переспросила она.
- Это мы папочке написали письмо. У Нинки два карандаша с собой есть, один грифельный, а другой красный. А бумажку мы у вас нашли, за сундуком валялась смятая...
- Ну и что мне прикажешь с этим вашим письмом делать?
- Как что? Отнесите его на почту и отправьте нашему папе. Бросьте его в почтовый ящик.
- А я там знаю адрес вашего... - начала было Катерина с раздражением, но вдруг осеклась и впервые внимательно посмотрела на этого ребенка. В темных глазенках мальчика она увидела столько надежды, веры и тоски, что пришлось сглотнуть ком в горле. Она чуть смягчилась: - Думаешь, отвезут письмо отцу-то?
- Обязательно отвезут, - просиял мальчонка и вдруг улыбнулся, будто вспомнил среди всего этого мрака что-то светлое. Личико его оживилось: - А знаете, я раньше красками рисовал! Воооот такие картины выходили! - признался он, расширив ручки, - в нашей квартире в Ленинграде было много бумаги, да я и на газетах рисовал, мне разрешали. Я художником стану, когда вырасту.
- Да что ты говоришь! - усмехнулась Катерина, - и что же ты там рисовал, в Ленинграде-то?
- Деревья. Человечков. Груши. Собак. А на улице очень холодно?
- Ну не лето, как видишь.
- Нет, вот прям очень-очень, или чуть-чуть?
- Очень и очень. Видишь у меня руки какие все красные? Обморозила, - показала ему Катерина тыльные стороны своих ладоней. Они были красными, распухшими и сильно шершавыми.
Мальчик нахмурился и опустил глаза. Он не думал о руках Катерины, он думал о...
- Значит, нашей маме тоже очень холодно. На ней только платье одно.
- Чего это она зимой в одном платье?
- Но ведь папы нашего не было! - вдруг крикнул мальчик со злостью и топнул ножкой. - И никто не одел её потеплее! Вот был бы папа, он бы ни за что такого не допустил, он никогда не разрешал ей выходить на улицу в одном платье, всегда ругался и велел не модничать, а одеваться по погоде!
- А где же был ваш папа, что не видел?
- Его забрали на войну. А наша мамочка... она умерла, и её зарыли в землю в одном платье. Папа никак не мог это видеть, иначе бы он...
На печке громко всхлипнула раз и второй девочка, а мальчонка тоже быстро завытирал глазки и прильнул к Катерине. Она сначала стояла, как вкопанная, растерявшись от внезапного, страшно щемящего чувства внутри. Посмотрела на печку - девочка лежала без звука. Опустила глаза на чернявую голову мальчика - и руки сами потянулись к нему: одной рукой она прижала его к себе, другой гладила по головке.
- Ну будет тебе, маленький, будет. Я вот тоже одна, совсем одна. У вас хотя бы папа живой еще, он обязательно вернется за вами. А ко мне уже никто не вернется и я не плачу.
И сказав это, она тут же беззвучно заплакала. Как град, посыпались из ее суровых глаз крупные слезы.
- Не плачу, не плачу... - повторила она и быстрым движением вытерла слезы, чтобы мальчик их не увидел. Потом сунула руку в карман и опустилась к нему: - А смотри-ка что я тебе принесла! Прижми к глазку! Ну же! Это весело!
Она протянула ему с улыбкой (Боже мой, да когда она в последний раз улыбалась?!), протянула ему стёклышко.
Мальчонка тут же прислонил его к зарёванному глазу.
- Ой! Всё красненькое! Нинка, смотри, Нинка!
И поплыли перед глазами ребенка красно-малиновые стены и занавески. малиновый угол с иконами, малиновая Катерина... Радостно взвизгивая, мальчонка запрыгал, побежал на печку к сестре, влез и сел около неё:
- Всё-всё, красное, Нинка! Даже ты! Погляди сама! Скажи, я тоже красненький?..
Поздней ночью Катерина не ложилась спать. Когда дети мирно сопели, накормленные и в тепле, Катерина усаживалась по-старинке с лучиной и шила. Она резала свои широкие юбки и тихонько поглядывая на печь, где спали дети, сама себе говорила:
- Хорошее пальтишко выйдет для Коленьки. В самый раз выйдет из этой жакетки. У меня и на подкладку есть материал, тепленький. А какое чудесное платье выйдет из этой юбки для Ниночки, первая красавица будет! И вот кофточка эта моя белая - для чего беречь её? Мне она велика, а совсем не изношена. Тело-то сухое у меня стало, всё висит. Для чего беречь-то? Ниночке будет кофтёнка, перешью. А тряпки, что останутся, на куклу пойдут...
Дети утром просыпались, но Катерины уже не было дома. В печке их ждала картошка, на столе - завернутый в полотенце свежий хлеб. На хлебе сверху - очень смешная тряпичная кукла с волосами из толстых вязальных нитей и бровями, подведенными угольком. Ох и смеялся мальчонка, поднося эту куклу сестрёнке. С большой и детской радостью девочка прижимала к куклу к истощенной груди, блестела глазами и кашляла еще страшнее:
- Сильно колет вот здесь.
Через два месяца после того, как до Катерины подселили детей пришли в избу три женщины. Катерина, находясь полностью не в себе, рыдала как никогда в жизни и все прижимала и целовала девочку, и не хотела никому отдавать, а девочка, неподвижная и белая, как мел, лежала на Катиной кровати с раскрытыми в потолок глазами. Наконец первый аффект прошел и Катерина, сильно дрожа и телом и голосом, стала поддаваться уговорам женщин.
- Подождите, подождите минуту...
Она стянула с себя фуфайку и укутала в неё девочку, такую тонкую и легкую, что разрывалось сердце.
- Вы главное ее не заморозьте. Вот так и закапывайте - в моей фуфайке. Хорошо?
- Да, да...
Тем же вечером у неё отняли и мальчика. Так уж вышло, что именно в эти дни объявился отец, выписанный из госпиталя, и Коленьку должны были отправить к нему. Мальчик не хотел уходить. Он визжал и сопротивлялся на все попытки его одеть. Катерина, прижавшись к печке, смотрела на него и плакала, и обнимала себя руками. Когда его уже хотели выводить, она вдруг бросилась к столу, чиркнула на бумажке.
- Стойте! - крикнула она и подлетела к мальчику, и запихнула в кармашек его пальто бумажку. - Здесь адресок мой, Коленька. Маленький ты мой! Ты как научиться писать, напиши своей тетке Кате, хорошо? Обязательно напиши, сынок! Как ты живешь? Все ли хорошо? Я буду ждать! - говорила она, рассеянно и страстно целуя все его заплаканное личико.
Когда его вели по двору, Катерина видела из окна, что он, маленький, всё спотыкался и беспрестанно оборачивался на её окошко, поворачивал свою головку и шмыгал носиком. И с того дня, целый год после этого, Катерина больше никогда не плакала, а если случалась сильная физическая боль, зачинала смеяться.
А через год после окончания войны, она, с абсолютно счастливым лицом, да таким, что её не узнавали прохожие, садилась в колхозный грузовик, который как раз ехал в город. Ей нужно было на станцию.
- Не узнать тебя, Катерина! Помолодела лет на двадцать! Замуж что ли собралась? - спрашивали ее бабы.
- Да ну вас! Лучше! Сынок мой любимый отписался, Коленька! Они с отцом пригласили меня в гости, в Ленинград. Вот и еду.
- Далеко...
- А что мне? Соседи приглядят за хозяйством. Даст Бог, и Коленька ко мне на лето приедет, душа это моя, девоньки, понимаете? Единственная душа!
Накатило на меня в преддверии дня Победы. Не забудем!