В статье анализ уже существующих в этом виде систем или стремительно движущихся систем в этом направлении...
Анализ механизмов функционирования политической системы западного образца неизбежно выводит наблюдателя за рамки официальных конституционных описаний. При более детальном рассмотрении обнаруживается, что публичный политический процесс выполняет функцию специализированного интерфейса, за которым скрыта значительно более устойчивая конструкция, чья задача — обеспечивать непрерывность стратегического курса вне зависимости от персонального состава избираемых фигур.
Центральным звеном этой конструкции выступает спаянный общностью интересов правящий слой*, чье воспроизводство не зависит напрямую от электоральных циклов. Его основание — переплетение крупного финансового капитала, верхних эшелонов несменяемого административного аппарата и руководства структур, обеспечивающих военно-силовое доминирование - то, что принято называть "глубинное государство" - несменяемая неформальная неофициальная Власть. Данное образование нельзя назвать монолитным в смысле отсутствия внутренней конкуренции, однако оно едино в главном: в императиве сохранения существующей архитектуры распределения ресурсов и механизмов контроля.
Долгосрочная стабильность системы достигается не столько через прямые репрессии, сколько через отлаженную технологию отбора и фильтрации управленческих кадров на все уровни власти. Случайные люди на публичные позиции не попадают. На пути любого кандидата выстроена многоступенчатая воронка допуска. Самым эффективным фильтром выступает институт финансирования избирательных кампаний. Необходимость привлечения колоссальных средств автоматически ставит соискателя в зависимость от держателей капитала. Организационные площадки, формирующие консенсус элит — научные фонды, закрытые конференции, экспертные советы — производят первичную проверку на лояльность и умение мыслить в заданных рамках. Итогом отбора становится появление на вершине власти фигур, чей диапазон допустимых действий жестко очерчен еще до вступления в должность.
Широко рекламируемый механизм сдержек и противовесов в действительности представляет собой многоуровневую систему страховки от неконтролируемого поведения избранного менеджера. В ситуации, когда обладатель мандата, испытывая, по образному выражению классика, головокружение от успехов, пытается совершить резкие движения, угрожающие стабильности целого, в работу мгновенно включаются предохранители.
Парламентские процедуры способны блокировать инициативы, превращая их в бюрократическую бесконечность. Институты надгосударственного финансового регулирования имеют рычаги коррекции курса через механизмы кредитования и монетарную политику. Судебные органы с несменяемыми и назначенными задолго до текущего кризиса кадрами способны отменить любое решение, мотивируя это соответствием многовековым правовым актам.
В кризисной ситуации инструментарий может включать технологию принудительной изоляции путем аппаратной блокировки всех распоряжений, а исторические прецеденты демонстрируют, что существует и крайний, физический способ нейтрализации отклонившегося от линии субъекта. Судьба Джона Кеннеди, вошедшего в клинч с руководством разведывательного сообщества, попытавшегося ограничить военную экспансию и бросившего вызов эмиссионному центру, является иллюстрацией работы этого предельного предохранителя.
Ключевым элементом, обеспечивающим легитимацию описанного механизма в массовом сознании, служит отсутствие как юридической, так и фактической ответственности избранного лица за озвученные накануне предвыборные обещания. Содержание предвыборных программ не несет функции плана действий, обязательного к выполнению. Единственная задача этого элемента — улавливание текущего настроения и чаяний избирателей для обеспечения голосования. Политический маркетер предлагает публике тот виртуальный продукт, который пользуется спросом в данный момент. Селекция аудитории происходит не по рациональной оценке реализованных проектов, а по успешности исполнения роли — степени модности, убедительности образа врага или яркости шоу, разыгранного в медийном пространстве. Поскольку репутационные издержки от утраты доверия более не являются критическими, политический процесс окончательно принимает формат шоу, где все участники осведомлены о фикции выбора, но принимают правила ритуала для поддержания видимости процедуры.
Таким образом, конструкция западного властного механизма предстает как целостная и самовосстанавливающаяся машина по консервации положения и состава правящего слоя. Она предполагает ротацию наемного менеджмента с четко ограниченным функционалом, не допускающим вмешательства в базовые настройки распределения активов и стратегического целеполагания. Любой фактор, представляющий угрозу для этой архитектуры, будь то непредусмотренная личность в кресле менеджера или неверно истолкованный общественный запрос, гасится калиброванной работой судебной, бюрократической, монетарной или силовой компоненты. В рамках этой системы задача избирательного мероприятия сводится не к смене власти, а к регулярному подтверждению лояльности управляемых к существующему порядку вещей, оформленному как волеизъявление.
Известное изречение приписывает одному из столпов западной политики прошлого века мысль о том, что демократия является ужасной формой правления, однако ничего лучше человечество пока не изобрело. Эта формула долгое время служила универсальной индульгенцией, списывающей любые пороки системы на издержки процедуры. Сегодня, однако, всё более отчетливо проступает иной, куда более циничный взгляд на природу данного механизма. В ходе эволюции политических технологий демократия окончательно оформилась не как власть народа, а как самая совершенная ширма для узаконенного тоталитаризма, позволяющая осуществлять полный контроль без единого выстрела, исключительно через ритуал волеизъявления.
Природа этой трансформации кроется в свойстве процедуры легализовывать любое насилие над несогласным меньшинством через арифметическое большинство. Там, где для прямого подавления ранее требовались чрезвычайные указы и штыки, теперь достаточно сослаться на итоги голосования или для начала устроить горизонтальную травлю озабоченной общественности.
Любая репрессивная мера, будь то блокировка счетов оппонентов, введение цензуры под видом борьбы с дезинформацией или изоляция нелояльных групп, обретает статус воли народа, если она упакована в форму парламентского акта или судебного вердикта. Аппарат принуждения больше не нуждается во внешнем насилии, поскольку сам становится лишь исполнителем якобы народного мандата. Гражданина убеждают, что он сам, через бюллетень, одобрил ограничение собственных прав.
Критически важным элементом системы выступает тотальная фильтрация кадров, превращающая процедуру выбора в имитацию. Избирателю предлагается бинарная конструкция, в которой он волен выбирать между двумя версиями одного и того же курса. Захвативший командные высоты правящий слой через механизмы финансирования, подконтрольные медиа и неподотчетные бюрократические структуры отсеивает любого, чья программа угрожает базовым настройкам распределения активов. В результате любые выборы приводят к власти менеджера, который никогда не переступит черту дозволенного, что обеспечивает непрерывность стратегической линии вне зависимости от смены вывесок и лозунгов. В такой конфигурации исход голосования устраивает аппарат всегда, поскольку фигуры, лежащие в основе, отобраны заранее.
Экономическое измерение этой модели раскрывает её сущность с особой наглядностью. На смену прямому государственному диктату пришла диктатура рынка и корпоративных интересов, облеченная в одежды демократического благословения. Социальные обязательства сворачиваются, труд превращается в бесправную функцию, а уровень жизни снижается не по приказу тирана, а в силу решений независимых центробанков и коммерческих арбитров, которых формально никто не избирал, но чья власть легитимизирована через некогда подписанные и одобренные на референдумах документы. Гражданина грабят не автоматчики, а невидимая рука институтов, которую он же сам и признал легитимной через ритуал выборов.
Важнейшим инструментом, обнажающим истинную суть конструкции, является отношение системы к инакомыслию. Реальная демократия предполагает терпимость к оппозиции. В современной же модели любое движение, покушающееся не на саму власть, а на монополию глубинного аппарата управлять процессом, немедленно объявляется экстремистским. Как только кто-либо пытается использовать конституционные права в обход установленных фильтров, ширма падает. Против такого субъекта мгновенно запускается механизм травли, объявляются чрезвычайные процедуры, возбуждаются уголовные дела о подрыве основ. Политическая конкуренция терпима здесь лишь до тех пор, пока она является частью шоу — как только возникает риск слома спектакля, демократический аппарат проявляет ту самую тоталитарную хватку, которая не снилась никаким диктатурам, с той лишь разницей, что все это оформлено ссылками на закон и необходимость защиты конституции.
Создание образа абсолютного врага завершает оформление этой ширмы. Внутренние проблемы списываются на внешнее вмешательство или «неправильных» граждан, а публика поощряется к агрессии в отношении тех, кто смеет указывать на лицемерие процедуры. Общество атомизируется до состояния, в котором единственной функцией гражданина остается периодическое нажатие на кнопку, символически подтверждающее его согласие с существующим порядком вещей. Он исправно голосует за собственную несвободу, будучи убежден, что осуществляет власть. Именно в этом подлом парадоксе и заключается технологический прорыв: сложнее всего бороться с системой, которая вкладывает тебе в руку не кандалы, а бюллетень, убеждая, что ты сам, добровольно и легитимно, выбрал свою цепь.
Правящий слой* - его легко вычислить по тому, с кем власть номинальная политическая имеет доминирующие обратные связи и чьи интересы в первую очередь отстаивает.