- Валь, ты где вообще? Мать твоя не отвечает. Совсем не отвечает, понимаешь?
Валентина вышла из своей комнаты в халате, с телефоном в руке, не отрываясь от экрана. Прошла мимо отца, открыла холодильник, закрыла его, вернулась к дивану.
- И что? Может, занята.
Геннадий Петрович стоял посреди кухни с видом человека, которого привезли в незнакомый город и бросили без карты. Пятьдесят восемь лет, крепкий, с животиком, залысина аккуратная, руки рабочие, хотя давно уже не рабочие - на пенсии три года. Он смотрел на плиту, как на прибор неизвестного назначения.
- Занята. Она в больнице, Валя. В больнице люди не «заняты». Они лежат.
- Ну лежит и лежит. Выздоровеет - приедет. Па, там есть что поесть вообще?
Геннадий Петрович открыл холодильник сам. Внутри стояли три контейнера с чем-то, накрытые крышками. Пакет молока. Полкилограмма сыра в упаковке. Яйца, десяток. В морозилке, он знал это точно, что-то лежало, но что именно - понятия не имел. Мясо, наверное. Или пельмени. Он полез в морозилку, нашёл там два кулька, оба в инее, без подписей.
- Вот. Есть что. Только надо приготовить.
- Ну приготовь.
Она произнесла это совершенно спокойно, не отрывая глаз от телефона. Как будто он сказал «надо купить хлеб» и она ответила «ну купи». Геннадий Петрович почувствовал, как у него что-то сдвинулось где-то в районе затылка.
- Валентина. Ты взрослый человек. Двадцать шесть лет. Ты не можешь сама приготовить?
- Я не умею. Мама всегда готовила. И потом - ты же мужчина в доме.
Вот это «ты же мужчина в доме» прозвучало так естественно, так убеждённо, что он даже не нашёлся что ответить. Постоял, закрыл холодильник. Снова набрал Люду.
Звонок не прошёл. Просто не прошёл, без всяких гудков. Он попробовал ещё раз. То же самое. Он нажал на имя «Люда», и телефон выдал короткое уведомление: абонент недоступен. Но это была не та недоступность, когда человек в зоне плохого приёма или разрядился телефон. Это была другая недоступность. Она его заблокировала. Он это понял сразу, просто не хотел признавать.
Два дня назад Люда уехала. Он сказал детям, что она попала в больницу - с сердцем, мол, прихватило. Сказал спокойно, как будто это была правда. Валя кивнула и ушла к себе. Старший, Антон, был на работе в другом городе, приедет только в пятницу. Сегодня была среда.
Геннадий Петрович налил себе воды, сел за кухонный стол. Кухня была чистой, Люда всегда держала её в чистоте. Но сегодня в раковине уже лежала Валина кружка из-под кофе и тарелка с засохшими крошками. С утра лежала. Он посмотрел на неё, потом отвёл взгляд.
Надо было что-то есть. Он понял, что не ел с утра. Открыл один контейнер - там был борщ, холодный, со слоем застывшего жира сверху. Люда сварила его, видимо, в тот день, перед тем как... Он закрыл контейнер. Поставил на плиту. Нашёл кнопку включения - это он умел, плиту включать умел - и стал ждать.
Пока борщ грелся, он сидел и думал, что надо бы позвонить Людиной сестре, Зинаиде. Та наверняка знает, где Люда на самом деле. Но Зинаида его не любила никогда, это он тоже знал. Зинаида была такая женщина, что всё видела насквозь и молчать не умела. Она бы ему сейчас такого наговорила.
Борщ начал пузыриться снизу и подгорать. Он не нашёл половник - обыскал три ящика и не нашёл, хотя Люда всегда брала половник вот отсюда, из этой банки на столе. Банка стояла там же, но половника в ней не было. Был какой-то деревянный шпатель, были венчик, лопатка. Он взял лопатку, попробовал помешать борщ. Борщ уже начинал пригорать по краям, пахло кисло-горелым.
- Вааль! - крикнул он. - Где у вас половник?
- Понятия не имею! - донеслось из комнаты.
«У вас». Он сам так сказал. Кухня была Людина, она всегда была Людина, он туда не заходил без необходимости. И вот теперь стоял с лопаткой над горящим борщом в чужом, в общем-то, пространстве.
Он перелил борщ в тарелку кое-как, обжёгся, выматерился вполголоса. Принёс тарелку к столу, стал есть стоя, потому что сесть с горячей тарелкой не подумал. Борщ был немного пригоревший снизу, но в целом ещё Людин - кисленький, с фасолью, как она всегда варила. Он съел и почувствовал что-то странное в горле. Не то что захотелось плакать, нет. Просто что-то сжалось.
После обеда он попробовал разобраться со стиркой. В ванной стояла машина, современная, с кучей кнопок. Он открыл крышку, покрутил барабан. Нашёл свою рубашку, которую надел ещё в понедельник и которую надо было стирать. Бросил рубашку в барабан. Нашёл порошок под раковиной - коробка была полная, хорошо. Насыпал в лоток сколько казалось правильным. Выбрал режим - ткнул наугад в цифру «40» и нажал старт.
Машина загудела, зашумела. Он вышел из ванной с чувством выполненного долга.
Примерно через час он заглянул проверить. В ванной было мокро - вода натекла из лотка для порошка, потому что он насыпал в три раза больше, чем нужно, и пена вылезла наружу. Пол был в мыльной пене. Он стоял и смотрел на это.
- Валя!
Молчание.
- Валентина, иди сюда!
Дочь появилась в дверях ванной, посмотрела на пол, на машину, на пену.
- И что?
- Что значит «и что»? Тут пена везде. Надо вытереть.
- Ну вытри тряпкой.
- Где тряпка?
- Па, я не знаю где тряпка. Я в ванной не убираюсь, это мама делала.
Она развернулась и ушла. Он стоял в дверях ванной, смотрел на мыльную пену, которая медленно ползла к кафельному порогу. Потом нашёл тряпку сам - она висела на крючке за дверью, всегда там висела, он просто никогда не смотрел в ту сторону.
Вечером он снова пробовал дозвониться до Люды. С другого номера - набрал с Валиного телефона, пока та спала. Телефон взял три гудка, и трубку не сняли. Он позвонил ещё раз. Тишина. Значит, она видела, что звонит Валин номер, и не брала. Или видела, что Валя звонит, и не брала по другой причине.
Спать лёг в десять, потому что делать было нечего. Телевизор смотреть не хотелось. Он лежал и смотрел в потолок. Потолок был белый, чистый, Люда всегда следила за потолками, он и не знал, что за ними нужно следить. Думал: вот вернётся она из больницы, и всё встанет на свои места. Он так себе и говорил: вернётся из больницы. Потому что думать о другом было страшно, только это он себе не признавал.
Антон приехал в пятницу вечером, позже, чем обещал. Геннадий Петрович услышал, как хлопнула входная дверь, и вышел из своей комнаты.
Сын был высокий, в мать пошёл ростом и лицом. Тридцать один год, работал инженером в Ярославле, приезжал раз в два месяца, а то и реже. Сейчас он стоял в коридоре, снимал куртку, и смотрел на отца с таким выражением, которое Геннадий Петрович не смог сразу прочитать.
- Приехал, - сказал Геннадий Петрович. - Ужинать будешь?
- Что с мамой?
- Я же говорил, в больнице. Сердце прихватило, говорю же.
- В какой больнице?
- Ну... в городской. В первой, наверное.
- Ты звонил туда? Узнавал?
Геннадий Петрович поймал себя на том, что смотрит в сторону.
- Ну... она сама позванивает.
- Тебе позванивает?
- Ну. Иногда.
Антон снял куртку, повесил её. Прошёл на кухню, поставил чайник. Он делал всё это молча, и молчание его было другое, чем у Вали. Валино молчание было равнодушным. Антоново молчание было плотным, почти осязаемым.
- Па, - сказал он, когда чайник закипел, - она тебя заблокировала?
Геннадий Петрович не ответил.
- Понятно. - Антон налил кипяток в кружку, бросил пакетик. - Где Валя?
- У себя. Она всё время у себя.
- Ага.
Антон взял кружку и пошёл в комнату к сестре. Геннадий Петрович остался на кухне. Слышно было, как открылась дверь в Валину комнату, как они там разговаривали - тихо, слов не было слышно. Потом голос Антона поднялся чуть выше, потом снизился. Потом стало совсем тихо.
Антон вышел через двадцать минут. Геннадий Петрович сидел за кухонным столом и делал вид, что читает что-то в телефоне.
- Сядь, - сказал Антон.
- Я и так сижу.
- Я сказал сядь. - Голос был ровный, без крика, но такой, что Геннадий Петрович поднял глаза от телефона.
Антон сел напротив. Поставил кружку на стол. Посмотрел на отца.
- Я только что разговаривал с Валей, - сказал он. - Долго разговаривал. И я хочу тебе кое-что сказать. Мамы нет в больнице.
Геннадий Петрович молчал.
- Ты ударил её, - сказал Антон. Не спросил, сказал. - Во вторник утром ты её ударил. И она ушла.
- Я не... это было не так. Это была случайность. Она сама...
- Замолчи. - Антон поднял руку. - Просто замолчи на секунду.
В кухне было тихо. За окном гудел где-то далеко автобус, потом стихло.
- Она ушла, - повторил Антон. - И, судя по всему, это не первый раз. Не первый раз вообще. Так?
Геннадий Петрович смотрел в стол.
- Так? - повторил Антон тише.
- Это семейное дело, - сказал Геннадий Петрович, и даже сам услышал, как это звучит.
Антон взял кружку, отпил чаю. Поставил обратно. Долго смотрел на скатерть - синюю, в мелкий цветочек, Люда купила её три года назад на рынке, и скатерть эта вдруг сейчас показалась Антону самой живой вещью в этой кухне.
- Там ещё кое-что, - сказал он наконец. - Я поговорил с Валей. И она мне рассказала... кое-что.
Геннадий Петрович чуть заметно напрягся.
- Она знала про Светлану Николаевну, - сказал Антон. - Знала два года. Может, больше. И молчала. Только не просто молчала - ты давал ей деньги. За молчание. Так?
Геннадий Петрович смотрел в стол.
- Она взяла у тебя деньги за то, что не расскажет матери. Своей матери. - Антон говорил ровно, без интонации почти. - Восемнадцать тысяч, она сказала. Восемнадцать тысяч рублей - это стоит молчание про то, что отец изменяет матери уже чёрт знает сколько лет.
- Антон...
- Я не договорил. - Антон поднял глаза. - Всё это время мама была здесь. Готовила, стирала, убирала. Ходила в поликлинику с тобой, когда у тебя было колено. Сидела ночью, когда ты хворал. Закатывала огурцы, варила борщ, чинила твои рубашки. Вот этими руками. А у тебя была женщина на стороне. И Валька знала. И брала деньги.
Геннадий Петрович хотел сказать что-то. Открыл рот. Закрыл. За его спиной тихо капала вода в раковине - кран немного подтекал, Люда просила починить уже полгода.
- Она где сейчас? - спросил Антон.
- Я не знаю. Говорю же, заблокировала.
- Я знаю. - Антон встал. - Я сам позвоню. Но не здесь.
Он вышел из кухни. Геннадий Петрович слышал, как хлопнула входная дверь - Антон вышел в подъезд. Звонить туда, чтобы разговора никто не слышал.
Геннадий Петрович сидел за столом. На скатерти, в синих цветочках, было маленькое пятно от борща - его борща, который он пролил сегодня утром и не вытер. Он смотрел на это пятно и думал, что Люда обязательно замочила бы скатерть, что борщ отстирывается только холодной водой, что надо сразу, а не потом. Он это знал. Он слышал это сто раз. И всегда думал: это её дело, она разберётся.
***
Я вышел на лестничную площадку и позвонил маме.
Гудки шли долго. Я считал их. На шестом она взяла.
- Антош, - сказала она. Голос был тихий, немного хриплый. Как будто она не разговаривала весь день, или разговаривала много и устала.
- Мам. - Я сел на ступеньку. Подъезд был холодный, пах сыростью. - Мам, ты где?
Она помолчала.
- У Лены.
Лена Сорокина. Подруга с работы, с которой мама дружила лет двадцать. Жила в соседнем районе. Я выдохнул.
- Ты в порядке?
- Да. В порядке. - Пауза. - Ты приехал?
- Приехал.
- Видел его?
- Видел.
Она не спросила, что он говорит. Не спросила, что Валя. Она просто молчала, и в этом молчании было столько всего, что я не знал, куда это деть.
- Мам, - сказал я. - Я всё знаю.
- Что именно?
Я не знал, с чего начать. Я говорил с Валей полчаса, и за эти полчаса понял про свою семью то, чего не понимал тридцать один год. Нет, это неправда. Я понимал кое-что. Я видел, как он на неё смотрит, как отвечает. Я видел, как она убирает со стола, пока он ещё сидит с тарелкой. Я видел, как она не садится есть, пока все не поедят. Я это видел - и считал нормальным. Потому что всегда так было. Потому что все так живут, думал я.
- Про Светлану Николаевну, - сказал я.
Мама не ответила сразу.
- Откуда? - спросила она наконец.
- Валя сказала. Она мне сама рассказала сегодня.
Долгое молчание. Такое, что я подумал - может, связь прервалась. Но нет, я слышал её дыхание.
- Значит, и ты теперь знаешь, - сказала мама.
- Мам, ты знала?
- Нет. - Она ответила сразу, без паузы. - Нет. До вторника не знала. Он сам сказал. В момент... когда это было. Выкрикнул.
Я закрыл глаза. Сидел на холодной ступеньке, смотрел в стену и думал, что сейчас скажу что-нибудь правильное, нужное, что её поддержит. Но в голове была пустота с каким-то гулом.
- А про Валю? - спросил я.
Пауза.
- Что про Валю?
- Что она знала. И молчала. За деньги.
Мама не ответила.
- Мам.
- Я слышу, - сказала она. - Я слышу, Антош. Я просто... мне надо время.
- Ты давно знаешь?
- С вечера вторника. Она сама позвонила мне. Когда я уже была здесь. Плакала, что ей жалко, что она не хотела. - Мамин голос стал чуть тише. - Восемнадцать тысяч. Я ей на зубы собирала. Помнишь, у неё зубы были кривые, мы на брекеты копили. Я тогда три месяца не покупала себе нормального пальто. Ходила в старом. А она взяла эти деньги и... - Она замолчала.
Я не знал, что говорить. Я сидел и молчал. Это было, наверное, единственное правильное, что я мог делать.
- Антош, - сказала мама. - Ты хороший. Ты всегда был хороший мальчик.
- Мам, не надо.
- Нет, я говорю правду. Ты не плохой. Просто ты не был рядом. Вы все не были рядом. Но ты не плохой.
И это «ты не плохой» прозвучало так, что я почувствовал, как у меня что-то происходит в груди. Не больно. Хуже, чем больно. Как будто что-то медленно оседает, как пыль после того, как упало что-то большое.
Я не был рядом.
Это правда. Я уехал в Ярославль семь лет назад и не возвращался. Приезжал на праздники, ел мамин борщ, спал в своей комнате и уезжал. Звонил раз в неделю, иногда реже. Когда она говорила по телефону - «ну, всё нормально, Антош, не переживай» - я верил и не переживал. Потому что это удобно: верить, что всё нормально.
Я не видел, как он с ней разговаривает. Нет - я видел, просто не смотрел по-настоящему. Она приносила чай, он говорил: «Что ты принесла несладкий, я же говорил» - и она шла за сахаром. Она ставила тарелку, он смотрел и говорил: «Пересолено», - и она убирала тарелку. Я это видел. Я думал: ну, они так живут, у них такие отношения. Это их дело.
Их дело.
- Мам, - сказал я. - Ты вернёшься?
Долгая пауза.
- Я не знаю ещё. - Она сказала это очень тихо. - Я не знаю, Антош. Мне надо просто побыть. Разобраться в голове.
- Я понимаю.
- Не звони мне пока часто. Я сама позвоню, когда буду готова.
- Хорошо.
- И Антош. - Пауза. - Ты за меня не переживай. Я справлюсь. Я всегда справлялась.
Это последнее она сказала ровно, почти спокойно. И в этом спокойствии было что-то, что мне сложно объяснить. Не смирение. Не слабость. Что-то другое. Как будто человек наконец-то получил разрешение на что-то, чего долго не позволял себе. И это «что-то» было - просто жить для себя.
Я вернулся в квартиру. Отец сидел на кухне там, где я его оставил. Скатерть, пятно от борща, капающий кран. Всё то же.
Валя вышла из комнаты, когда я снимал обувь. Стояла в коридоре, обхватив себя руками, смотрела на меня. Она плакала, судя по покрасневшим глазам, но сейчас не плакала - просто стояла.
- Антон, - сказала она. - Я хочу объяснить.
- Не надо, - сказал я.
- Нет, ты не понимаешь. Он сам предложил. Он сказал: «Возьми деньги и молчи». Я не вымогала.
- Ты взяла деньги и молчала.
- Я не знала, что делать!
- Ты взяла деньги и молчала, - повторил я. - Ты видела, как он с ней обращается. И молчала. Взяла деньги и молчала.
Валя заплакала. Быстро, некрасиво, утираясь рукавом. Я смотрел на неё и думал, что она моя сестра. Что я её знаю всю её жизнь. Что она маленькой боялась темноты и я ходил проверять под её кровать, что там никого нет. Что она в пятом классе пришла домой с фонарём под глазом и плакала, что её обидела девочка с другого класса, и мама тогда пошла в школу и устроила там разговор с классным руководителем. Мама пошла. Не отец. Мама.
- Иди к себе, - сказал я.
- Антон...
- Иди к себе, Валя. Пожалуйста.
Она ушла. Я зашёл на кухню. Отец не поднял глаз.
Я сел напротив него. Мы сидели молча. За окном уже было совсем темно, фонари горели жёлтым, в стекле отражалась кухня: синяя скатерть, две фигуры напротив друг друга.
- Ты понимаешь, что ты сделал? - спросил я наконец.
Отец молчал.
- Не с мамой только. Со всем.
Он не отвечал. Смотрел в стол. Я смотрел на его руки, лежащие на скатерти, на эти широкие, тяжёлые ладони. Я этими руками гордился когда-то в детстве - такие сильные руки, папины руки. Я думал тогда, что отец всё умеет и всё может. Оказалось - нет. Оказалось, он может только одно: брать то, что приготовила, постирала, вымыла, убрала, сварила чужая жизнь.
- Всё это время, - сказал я. - Она здесь всё это тянула. А у тебя была другая жизнь.
- Не надо, - сказал отец. Тихо, почти просяще.
- Она три месяца ходила в старом пальто. Копила на Валины зубы. Ты знал?
Он не ответил.
- Ты знал, что она экономит на себе?
- Ну. Знал.
- И что?
Молчание.
- И что? - повторил я.
- Она не говорила ничего. Что ей что-то нужно.
- Она не говорила. Она никогда ничего не просила. Потому что ты никогда ничего не предлагал. Ты просто брал. Всё время. Тридцать лет брал и не думал, что там, за этим, стоит человек. Живой человек, не обслуга.
Отец поднял наконец глаза. В них было что-то - не совсем понятно что. Может, обида. Может, растерянность. Может, что-то ещё, что он и сам не умел назвать.
- Ты не знаешь, как у нас было, - сказал он. - Ты не жил здесь.
- Ты прав. Не жил. Это тоже моя вина. Но то, что ты сделал, это не моя вина. Это твоя.
Я встал. Взял стакан воды, выпил. Поставил на раковину - не помыл, просто поставил. Потом вернулся и помыл. Сам не понял почему. Просто не смог оставить в раковине.
Я ушёл к себе в комнату. Комната была та же, что в детстве: письменный стол, полка с книгами, которые я читал в школе. Мама не меняла здесь ничего. Всегда убирала, перестилала постельное, когда я приезжал. Я ложился в чистую постель и засыпал, и никогда не думал - кто это всё делает. Оно само делалось, само собой, как воздух, как вода из крана.
Я лёг на кровать прямо в одежде. Смотрел в потолок. Думал про маму - как она сейчас у Лены Сорокиной, в чужой квартире, в чужой постели, наверное. Или Лена ей отдала нормальную комнату. Лена хороший человек, они дружат давно. Мама там не одна.
Она сказала: «Я справлюсь. Я всегда справлялась».
Это правда. Она всегда справлялась. Со всем сразу. Всё тянула, всё держала, всё успевала. Болела, но на ногах. Уставала, но готовила. Обижалась, но молчала. И я думал - ну вот, она справляется, значит, всё нормально.
Я сейчас смотрел на это и понимал: она справлялась не потому, что ей было легко. Она справлялась потому, что больше некому было.
И мы позволяли ей справляться. Все мы.
Включая меня.
***
Утром в субботу квартира встретила меня запахом застоявшегося воздуха. Я вышел на кухню в шесть, потому что не мог больше лежать. Поставил чайник, нашёл хлеб - он уже немного зачерствел, хотя был куплен, судя по дате на упаковке, три дня назад. Масло в холодильнике. Сыр. Нормально, можно поесть.
Я резал хлеб и думал про вчерашний разговор с отцом. Я ему не всё сказал. Я не сказал главного - что в какой-то момент, пока я сидел напротив него, у меня в голове возникла очень ясная, очень спокойная мысль про то, что я мог бы встать и... Нет. Я не стал. Я встал и пошёл мыть стакан.
Я не буду говорить вслух эту мысль даже самому себе. Просто скажу: она была. И то, что я её не реализовал, это не потому, что я такой правильный. Это потому, что потом, после этого, маме было бы только хуже. Ей и так хуже некуда.
В половине седьмого вышел отец. Увидел меня, кивнул. Налил себе чаю. Сел.
Мы завтракали молча. Хлеб с маслом, чай. Ничего больше - я не знал, что ещё готовить, и не стал напрягаться.
- Там яйца, - сказал я, - если хочешь.
- Ничего, - ответил он.
- Можешь сам яичницу сделать. Ты умеешь?
Он посмотрел на меня. В его взгляде было что-то новое, чего я вчера не видел. Или видел, но сейчас лучше рассмотрел. Какая-то растерянность. Не та, что бывает у человека, который что-то потерял и ищет. А та, что бывает у человека, который только сейчас понял, что искать надо было раньше и совсем не то.
- Умею, - сказал он. - Яичницу умею.
- Хорошо.
Больше мы ничего не говорили.
Около девяти вышла Валя. Она была причёсана, оделась нормально - не в халат, как обычно с утра. Села за стол, налила себе чаю. Смотрела в стол.
- Сегодня надо купить продукты, - сказал я. - Хлеб заканчивается, молока нет. Кто пойдёт?
Молчание.
- Кто пойдёт в магазин? - повторил я.
- Я могу, - сказала Валя.
- Иди.
Она кивнула. Встала, пошла одеваться. Это была маленькая вещь, совсем маленькая, но я отметил её про себя. Она не сказала «я не знаю, что покупать, мама всегда покупала». Она просто сказала «я могу». Может, вчерашний разговор что-то сдвинул. Может, нет. Не знаю.
Отец сидел и смотрел в окно.
- Когда она вернётся? - спросил он.
Я не ответил сразу.
- Не знаю.
- Она говорила что-нибудь?
- Говорила, что ей нужно время.
- Сколько времени?
- Пап. - Я поставил кружку на стол. - Она тридцать лет тебе давала время. Теперь ты подожди.
Он не ответил. Отвернулся к окну.
За окном была суббота. Обычная суббота - кто-то вышел с собакой, прошла женщина с коляской, мальчик лет восьми ехал на велосипеде по двору. Всё нормальное, обычное. Жизнь как жизнь.
А в этой квартире, за этим столом, с синей скатертью в цветочек, было разбито что-то такое, что не склеивается. Это я понимал ясно, как никогда раньше. Не потому, что я умный или чуткий. А потому, что это уже нельзя было не понимать.
Я достал телефон и написал маме сообщение. Одно слово: «Люблю».
Она прочитала. Долго не отвечала. Потом написала в ответ - тоже одно слово.
«Знаю».
Я смотрел на это «знаю» и думал, что она уже давно знает всё. Знала, что я люблю, знала, что Валя знала, знала, что так будет когда-нибудь. Она всё знала. Просто тянула до последнего. Потому что так делают женщины, которые привыкли, что если они опустят руки, то всё рассыплется.
И вот рассыпалось. Не потому, что она опустила руки. Потому, что руки у неё кончились.
***
Валя вернулась из магазина через час. Принесла хлеб, молоко, что-то ещё в пакете. Поставила на стол, стала разбирать.
- Там котлеты были замороженные в магазине, - сказала она. - Я взяла. Можно на ужин.
Я посмотрел на неё.
- Ты умеешь котлеты жарить?
- Нет. Но там написано на упаковке.
- Хорошо, - сказал я. - Попробуй.
Она кивнула и убрала пакеты в холодильник. Потом остановилась у раковины, посмотрела на неё. В раковине с утра стояли три кружки - мои вчерашние, её с ночи, отцова. Она постояла, потом открыла кран и стала мыть. Молча, без комментариев.
Я не сказал ничего. Просто отметил.
Отец к этому времени ушёл к себе. Сидел там тихо. Я не заходил.
В полдень я позвонил Лене Сорокиной - нашёл её номер в старом телефоне, у меня был сохранён с какого-то праздника, лет пять назад.
- Антон, - сказала Лена. - Я знала, что ты позвонишь.
- Как она?
- Спит сейчас. Она всю ночь почти не спала, а утром наконец уснула. Я её не бужу.
- Она нормально? Я имею в виду - физически?
- Нормально. Синяк только. На руке. Но в целом нормально.
Я закрыл глаза.
- Лена, ты можешь... ты можешь сказать ей, что я звонил?
- Скажу, конечно.
- И что я... - Я остановился. - Просто скажи, что звонил.
- Хорошо. - Лена помолчала. - Антон, ты хороший парень. Она всегда так говорила. Хороший, просто далеко.
- Да. Далеко.
После разговора с Леной я долго сидел на диване в своей комнате. Смотрел в окно - во двор, где всё та же суббота шла своим чередом. Женщина с коляской уже прошла, мальчик с велосипедом тоже куда-то делся. Двор опустел.
Синяк на руке.
Я думал про это. Думал спокойно, без надрыва, просто держал эту мысль в голове и смотрел на неё. Синяк на руке у женщины, которая тридцать лет стирала его рубашки, варила его борщ, выхаживала его простуды, молчала когда надо было говорить и говорила когда хотела помолчать. Синяк на руке, которая всё это делала.
Я думал про отца за стеной. Думал спокойно, холодно почти. Думал, что я мог бы встать, открыть дверь и войти к нему. И сказать - или сделать - что-то такое, что... Нет. Нет. Я уже говорил себе это. Маме не станет лучше. Ничему не станет лучше.
Но я не обещаю, что это спокойствие навсегда.
Пока что - да. Пока я сижу здесь, в этой комнате с детскими книгами на полке, и смотрю в пустой двор, и держу в голове «синяк на руке» и «она всегда справлялась» и «знаю». Пока - да. Спокойно.
***
Вечером мы ели котлеты. Валины, которые она жарила сорок минут вместо пятнадцати и которые вышли немного пережаренными, но съедобными. Она поставила на стол хлеб, вилки, тарелки. Сама, без просьб.
Отец вышел, сел. Посмотрел на котлеты.
- Пережаренные, - сказал он.
Валя напряглась.
- Съедобные, - сказал я.
Отец взял вилку. Мы ели молча. Котлеты и правда были пережаренные - снаружи коричневые, внутри ещё ничего. С хлебом шло нормально.
- Надо было на меньшем огне, - сказала Валя. Сказала сама, в пространство, ни к кому.
- В следующий раз будешь знать, - сказал я.
- Откуда ты знаешь?
- Просто знаю.
Она кивнула. Продолжала есть.
В квартире было тихо. Капал кран в раковине - всё так же, полгода уже. Я встал после ужина, взял тряпку, обмотал кран - так хотя бы не так слышно было. Надо было найти прокладку, но это завтра, в магазин.
- Антон, - сказал отец.
Я обернулся.
- Ты надолго?
Я подумал.
- Не знаю ещё, - сказал я.
Он кивнул. Ушёл к себе. Дверь прикрыл, не хлопнул.
Я постоял у раковины. Смотрел на тряпку, обмотанную вокруг крана. Мама просила починить этот кран полгода. Наверное, она каждый раз говорила - и он кивал, и ничего. И она переставала говорить. И снова говорила. И снова.
Я взял тетрадь - нашёл в ящике стола на кухне, с чистыми страницами - и написал: «кран, прокладка, завтра». Положил на видное место.
Валя убирала со стола. Молча, не торопясь. Собрала тарелки, отнесла к раковине, поставила греться воду.
- Ты будешь мыть? - спросил я.
- Да.
- Хорошо.
Я вышел из кухни. Зашёл к себе. Лёг на кровать. Потолок был тот же - белый, чистый. Мама следила за потолками.
Я достал телефон. Долго держал его в руке. Потом написал маме снова: «Я остаюсь пока. Посмотрю за домом немного».
Она прочитала. Не ответила долго. Потом: «Не надо, Антош. Езжай на работу».
Я написал: «Я возьму отгулы».
Она не ответила.
Я лежал и смотрел в потолок. За стеной было тихо. Валя мыла посуду на кухне, слышно было воду. Отец у себя - ни звука. Двор за окном тёмный, редкие фонари.
Где-то в этой квартире, в этих стенах, между этими людьми, было что-то, что называлось семья. Называлось, потому что так принято было называть. Был общий стол, общие праздники, общие болезни, общие деньги. Было «мы» - так говорили. «Мы на дачу едем». «Мы ремонт затеяли». «Мы с Людой». «Мы с детьми».
Только «мы» оказалось устроено так, что один человек в нём нёс всё, а остальные шли рядом налегке и думали, что так и надо. Что она сама хочет нести. Что ей так удобно. Что она справится.
Она справилась. Она ушла.
И теперь квартира стоит, и кран капает, и котлеты пережаренные, и пена из стиральной машины течёт по полу, и в холодильнике пустеет. И всё это было всегда, просто раньше этого не было видно. Раньше это убиралось, исправлялось, пополнялось само собой. Само собой - это значит её руками. Только теперь это видно. Теперь, когда её нет.
Я думал про маму у Лены Сорокиной. Про то, как она спит сейчас в чужой постели. Может, укрылась Лениным одеялом, может, Лена дала ей свои тапочки, какие-нибудь пушистые, с помпонами, Лена такие носила, я помню. И мама спит, и не думает сейчас ни про кран, ни про котлеты, ни про скатерть с пятном от борща.
Я надеялся, что не думает.
Я надеялся, что она спит крепко, без снов. Что утром встанет, выпьет Ленин чай, посидит у Лениного окна. И, может быть, впервые за долгое время не побежит сразу что-то делать, не начнёт с того, что надо кому-то что-то приготовить, постирать, убрать. А просто посидит. Просто так.
Я это так думал и надеялся. Потому что больше сейчас мне нечего было ей дать, кроме этой надежды.
Телефон лежал у меня на груди. Он не светился. Мама не отвечала.
И это было нормально. Это было правильно, наверное.
Она сказала, что позвонит, когда будет готова. Значит, будет готова - позвонит. А пока - пусть. Пусть у неё будет это время. Которое никто ей раньше не давал. Которое она сама у себя не брала.
За окном прошёл запоздалый трамвай - не слышно, но видно было, как мелькнули огни. Я смотрел на мелькнувшие огни и думал, что завтра надо купить прокладку для крана. И хлеб. И что-то на обед. И что Вале надо объяснить, как варить суп, - не потому что она женщина и должна уметь, а просто потому что это нужно уметь. Всем людям.
Это маленькое, будничное, ничего не значащее - и именно оно сейчас держало меня над водой. Прокладка для крана. Хлеб. Суп.
Потому что думать про всё остальное было можно, но очень осторожно. По чуть-чуть.
Как идёшь по льду, который ещё держит, но уже не уверен - держит.
***
Воскресенье началось с того, что я встал в семь и пошёл на кухню. Валя уже там была - сидела с кружкой, смотрела в окно. Не в телефон. В окно.
- Доброе утро, - сказал я.
- Утро, - сказала она.
Я поставил чайник. Встал рядом, тоже смотрел в окно. Двор, деревья, скамейка, на которой никого.
- Антон, - сказала Валя, - она вернётся?
Я подумал. Честно подумал, прежде чем ответить.
- Не знаю, - сказал я. - Правда не знаю.
- Если не вернётся... что будет?
- Что будет - то и будет, - сказал я. - Вот это, - я повёл рукой вокруг, - всё это будет. Без неё. И надо будет как-то с этим.
Валя обхватила кружку двумя руками. Смотрела на свои руки.
- Я не умею почти ничего, - сказала она. - Готовить, убирать... Я всегда думала, что это она умеет, а мне незачем.
- Ей тоже надо было когда-то учиться.
- Откуда ты знаешь?
- Догадываюсь. Никто не рождается умея жарить котлеты.
Валя слабо, невесело усмехнулась.
- Мои были пережаренные.
- Зато съедобные.
Мы помолчали.
- Я хочу ей позвонить, - сказала Валя. - Но она, наверное, не возьмёт.
- Наверное, - согласился я.
- Ты думаешь, она простит меня когда-нибудь?
Я не ответил сразу. Думал про маму. Про то, как она сказала «знаю» в ответ на моё «люблю». Про синяк на руке. Про восемнадцать тысяч, которые она собирала на Валины зубы.
- Не сейчас, - сказал я наконец. - Не скоро. Но что будет потом - не знаю. Это у неё надо спрашивать.
- Она не берёт трубку.
- Потому что ей надо время. Ты слышала - надо время. Это не просто слова. Это правда надо.
Валя кивнула. Посмотрела в окно снова.
- Я буду убираться сегодня, - сказала она. - В квартире. Надо убраться.
- Это было бы хорошо.
- Ты поможешь?
- Помогу.
Чайник закипел. Я налил два стакана. Поставил перед Валей сахар - она всегда клала два куска, я помнил с детства. Она взяла кусок, опустила в кружку.
- Антон.
- Что.
- Ты злишься на меня?
Я подумал.
- Да, - сказал я. - Злюсь. Но это не главное сейчас.
- А что главное?
Я взял свою кружку, отпил.
- Она, - сказал я. - Главное - она.
Валя кивнула. Больше не говорила ничего. Мы сидели и пили чай. За окном начинался обычный воскресный день. Где-то хлопнула дверь подъезда, прошла женщина с сумками. Голуби прошлись по подоконнику с той стороны, потоптались и улетели.
В половине девятого вышел отец. Увидел нас обоих за столом. Молча налил себе чаю. Сел на своё место. Взял хлеб. Мы все трое сидели за одним столом, в тишине, в квартире, где всегда кто-то готовил и убирал и следил за порядком, - и этого кого-то сейчас не было.
Кран у раковины всё ещё капал - тряпка моя с вечера сползла. Кап, кап, кап. Равномерно. Терпеливо. Как будто напоминая о чём-то.
Я встал, снова обмотал тряпку. Записка на столе лежала: «кран, прокладка, завтра».
Завтра - значит завтра.
А сейчас - чай. Хлеб. Пережаренные котлеты, которые остались с вечера, если разогреть. Воскресенье в квартире, где стало очень тихо и очень заметно, сколько места занимал один человек. Не шумом, не движением. Просто присутствием. Просто тем, что была.
И она всё ещё была. Где-то у Лены Сорокиной, в другом конце города. Может, сидела у окна. Может, спала. Может, пила чай и смотрела в чужое небо и думала о чём-то таком, о чём мы не знали и, возможно, не узнаем.
Она сказала, что позвонит, когда будет готова.
Я ждал.