То что я услышал в тот вечер, было вовсе не оркестром. Со стороны Тверской по брусчатке тяжело катились телеги. Одна за одной, размеренно, как маятник. Мы стояли в гардеробной посольского особняка, разбирали пюпитры, а этот звук всё шёл и шёл.
«Слышите?» — сказал второй контрабасист, старик Вершинин. Он родился ещё при Николае Первом и умел отличать колёса порожней телеги от гружёной. «Везут с Ходынки».
Мы, оркестранты, редко думаем о великом. Наше дело это строй, темп, партитура. Кто сегодня дирижёр, в какой тональности вальс, хватит ли канифоли до финального галопа. Про Ходынку к вечеру знала уже вся Москва. Знали и мы. С утра на коронационном поле должны были раздавать гостинцы от государя: эмалированные кружки, пряники, платки с вензелем. Собралось, говорят, больше полумиллиона. А ям на поле было не засыпать и за неделю.
Кучер, который привёз нас к посольству, всю дорогу молчал, а у подъезда вдруг сказал: «Барин, тысячи подавили. Как сельдь в бочке, только бочка с крышкой».
Я тогда не поверил. Тысячи, это ведь не слово, это город в городе. В голове не укладывалось.
Посольство Франции в дни коронации держало дом с распахнутыми ставнями. Посол, маркиз де Монтебелло, вывез из Парижа гобелены, серебро, даже розы: сто тысяч роз, говорили, выписали по телеграфу из Ниццы и Грасса. Франция показывала русскому союзнику, что такое союз. Ни в чём не поскупиться. Про другое в те часы старались не думать.
Я держал скрипку у груди и чувствовал, как её дерево тянет холодом. Скрипка моя старая, итальянская копия, досталась от отца, тоже скрипача. Она всегда чуяла, когда рука у меня дрожит.
К восьми часам зал налился светом. Люстры, зеркала, мундиры, плечи дам в белом и лиловом. Мы заняли свои места на хорах. Дирижёр, немец с чёрной бородкой, постучал смычком по пюпитру. Мы подняли инструменты.
И тут по залу прошло то, что всегда проходит перед выходом государя. Тишина, но не пустая, а натянутая, как струна перед нотой. Двери распахнули. Вошёл Николай Александрович с императрицей. Он был в белом мундире, она в платье цвета старого серебра. Лицо его я запомнил точно: бледное, с двумя красными пятнами на скулах, будто от мороза. Глаза он держал на уровне паркета.
Посол встретил их у порога, произнёс короткую речь по-французски. Про союз, про сердца двух народов, про свет, который отныне идёт из Петербурга в Париж и обратно. Государь коротко поклонился, поцеловал руку маркизе де Монтебелло. Императрица улыбнулась. Той улыбкой, какой улыбаются, когда улыбаться не хочется.
Дирижёр поднял руки. Мы заиграли полонез.
Знаете, что врезается в память музыканту? Не мелодия. Мелодию мы повторяем до того, что она стирается, как монета. Врезается случайное. Скрип своего стула. То, как у виолончелиста развязался шнурок. Как в третьем такте первая скрипка возле меня, Порфирий Ильич, посмотрел в окно и не отвёл глаз до конца фразы.
Я тоже посмотрел. Окна у нас были за спинами, и, чтобы видеть улицу, надо было повернуть голову на четверть. Улица в этот час уже темнела. И по ней шла телега. За ней другая. В третьей что-то было накрыто рогожей, и из-под рогожи торчала рука. Не знаю чья. Мужская, тяжёлая, с открытой ладонью.
Полонез кончился. Пары разошлись. В паузе я услышал, как во второй скрипке кто-то шумно выдохнул.
Дальше был вальс. Потом мазурка. Государь танцевал. Немного, через силу, но танцевал. Партнёршей его была, кажется, жена посла. Она вела лёгкий разговор, и он отвечал коротко, кивая. Я видел его лицо через пюпитр и подумал тогда одну простую вещь. Подумал: ему бы сейчас заплакать. И всем бы стало легче. Но царь не плачет на балу у французов.
В перерыве я вышел через служебный коридор в курительную комнату. Там стояли господа офицеры и один великий князь. Я узнал его по росту и по манере чуть наклонять голову набок. Это был Николай Михайлович, историк. Он редко бывал на балах, и говорили о нём разное. Что любим им только Париж да книги. Что при дворе у него врагов больше, чем у якобинцев.
Он говорил негромко, но слова я разобрал. «Он не должен был приезжать. Траур или ничего. А так пляска на костях». Ему отвечал другой голос, хриплый, старческий: «Дяди настояли. Франция обидится. Союз». Николай Михайлович только вздохнул. «Обидится народ. Франция переживёт».
Я отступил в коридор. Мне стало стыдно, будто я подслушал молитву.
Потом я узнал: старшие дяди государя, Владимир и Сергей Александровичи с братьями, настояли, чтобы бал не отменяли и чтобы Николай приехал, иначе удар по отношениям с Парижем. А младшие, Михайловичи, во главе с Николаем Михайловичем, были против. Траур должен быть траур. Николай послушал старших. Он часто слушал старших. В этом, как мне кажется, и была его беда.
Вернувшись на хоры, я поднял скрипку. Начиналась следующая часть. За моей спиной, за окном, колёса продолжали катиться. Я их уже не слышал ушами. Слышал ладонями, через пол, через ножку стула, через гриф.
Играли мы «Коронационный марш» Чайковского, написанный для отца нынешнего государя тринадцать лет тому назад. Музыка была торжественная, медная, широкая. Я выводил свою партию и думал: сколько сейчас на Ваганьковом? Сколько в Старо-Екатерининской больнице? Сколько ещё везут? И ни на один из этих вопросов мой смычок ответить не мог.
Государь уехал около половины двенадцатого. Говорили, побыл для приличия и раскланялся. Императрица шла под руку с ним, и я заметил, как она коротко, почти незаметно, сжала его запястье. Будто удерживая. А может, опираясь.
Бал продолжался ещё долго. Шампанское шло по залу, как Нева в разлив. Гости танцевали. Дамы смеялись негромко, иногда слишком громко.
К двум часам ночи мы сложили инструменты. Я спускался по чёрной лестнице, скрипка в футляре била меня по бедру. На улице стояла тишина. Та особая, весенняя, московская тишина, в которой слышно, как за версту лает собака.
И я услышал. Опять. По брусчатке катилась телега. Одна. Порожняя.
С того вечера прошло много лет. Я уже не играю: рука не та, да и слух сдал. Но иногда, когда я просыпаюсь в поздний час и за окном по булыжнику проходит повозка, я невольно ловлю её ход. Считаю удары колёс на стыках. Гружёная или порожняя.
И всегда надеюсь: порожняя.
Рассказчик вымышленный. Реальные лица (Николай II, Александра Фёдоровна, маркиз де Монтебелло, великий князь Николай Михайлович) и обстоятельства дня основаны на воспоминаниях современников и исследованиях: С. С. Ольденбург, «Царствование Николая II»; А. Н. Боханов, «Николай II»; мемуары великого князя Александра Михайловича «Книга воспоминаний».