48-й Московский международный кинофестиваль. Часть 2
ПРЕКРАСНЫЕ ГЛАЗА АФРИКИ
Документалистика в этом году стала самой востребованной и успешной частью ММКФ. Гипераншлаги и полные залы – это неопровержимое доказательство высочайшего качества работы команды отборщиков. Конкурсная программа подтвердила реноме Московского кинофестиваля, как фестиваля класса А. Но репутация- репутацией. Самое главное: это редкое в наши дни ощущение счастья зрителя во время просмотра. Счастья от того, что ты это видишь. Здесь и сейчас.
Божье прикосновение я почувствовал, когда на экране появилась фотография начала 60-х годов. На ней -группа детишек из Ганы во время своего первого в жизни киносеанса. Такой квинтэссенции счастья я никогда не видел. Чистого, бесхитростного, детского, простодушного, открытого. И негритянского начала 60-х годов. Их молодые родители еще жили при расизме, как государственной идеологии. Эти малыши еще родились в английской колонии Золотой берег людьми второго сорта. Но уже в раннем детстве они стали ганцами- гражданами свободной страны. А тут им ещё и кино показывают! Восторг!!! Чужая радость заразительна. Даже радость, передаваемая через шесть десятилетий. Хотя временной фильтр добавляет лёгкую печаль: современные дети, родившиеся среди чудес цифровой эры, теряют эту незамутнённую радость уже к годикам двум. Но главное даже не в этом. Ликование начинающейся жизни подарил этим малышам кинематограф. Ему-то фильм «Глазами Ганы» и посвящён.
Бывают фильмы, которые сделаны на одном дыхании, как будто ангел пролетел. Бен Праудфут сделал именно такую картину. Вопросы фильма глобальны :как преодолевается наследие империализма, как вырваться из ситуации экономической отсталости, в которую страны Африки загнали главные метрополии, как киноистория родной Ганы оказалась в заложниках у владельцев фильмохранилищ в Лондоне, как имперское мышление интригами и подкупом пытается восстановить пошатнувшееся величие на чёрном континенте, как пассионарность и энергия могут превратиться в диктат, как быстро проходит народная любовь и как живучи обиды народа. И вся эта философия не виснет тяжелейшим грузом на зрителе. Она парит, при этом не облегчая ни одной темы.
В фильме нет дикторского текста вообще. А значит, автор не навязывает ничего. Но выбор героев, принципы монтажа, подбор кадров – эти инструменты гораздо эффективнее текста. Три человека, три поколения, три судьбы. Но все связаны с кино. Крис Хесс- ему за 90. Он родился ещё в колониальные времена. И даже в операторскую школу пошёл, когда Гана называлась Золотым Берегом. Стал личным оператором первого Президента независимой Ганы Кваме Нкрумы. На архивных кадрах визитов Нкрумы в Вашингтон, Нью-Йорк и Лондон в толпе фотографов и операторов Крис Хесс опознается мгновенно: он- единственный чёрный. 60-е: Африка только начала освобождаться. При этом, как быстро свобода даёт возможность человеку расправить плечи. Никакого стеснения, никакого нахальства, спокойное и уверенное чувство собственного достоинства, которое не позволяет ни хамить, ни унижаться.
Но Хесс прекрасно помнит ощущения свои и своих сородичей от жизни в колонии. Спокойно и без злобы он рассказывает о своей обиде на судьбу, что родился чёрным. О восприятии белых людей, как небожителей. А в кадре реклама мыла того времени, где белый мальчик предлагает мыло чёрному. Английская хроника, которая должна была пропагандировать «цивилизаторскую» миссию англичан, стала саморазоблачительной. Ни секунды пафоса. Ни одного нравоучения. Но любой зритель чётко понимает: расизм и нацизм – удел моральных уродов.
Кадры, снятые Хессом в первые месяцы независимости. Новый президент- это вершина воли, непосредственности, искренности, самоиронии, соучастия. Он одинаково естественен и на пресс-конференции в Вашингтоне с Кеннеди и водя хоровод с ганцами детсадовского возраста. Политик мечты: умен, образован, добр, искренен, с чувством юмора. Народ в нем души не чает. Через 9 лет его свергли в результате военного переворота. Никто не заступился. К этому времени у него уже образ диктатора. Крис Хесс считает, что этот имидж несправедлив: главе экономически отсталой страны приходилось ходить на поклон и в Вашингтон, и в Москву, надо было вертеться, пятая колонна мешала и пришлось закручивать гайки. Но хроника бесстрастно фиксирует: идеальный мужчина – сильный, умный, добрый с каждым годом становится все суше, тверже, сильнее, монументальнее. Вторая героиня фильма- современный режиссёр-документалист, ученица Хесса – училась в школе в те времена, когда Нкрума официально считался диктатором. То, что благодаря его усилиям Гана одной из первых в Африке обрела свободу, умалчивалось. Хесс верит своим глазам и своей памяти: с Нкрумой они общались не только как герой и оператор, и он помнит доброту, простоту и душевность. Современный режиссёр верит тому, чему научили в школе. Первый президент- он же первый диктатор. Что совершенно не мешает мастерам разных поколений РАБОТАТЬ ВМЕСТЕ. Никаких фокусов: «А вот руки -то я вам и не подам» и в помине нет. Все очень деликатно: Хесс ни на чём не настаивает, его коллега-ученица только апеллирует к учебникам.
А теперь самая главная интрига. Поскольку Нкрума учился в США, он чётко усвоил: в формировании самосознания американцев главную роль сыграл кинематограф. Став президентом, в столице Ганы он построил самый мощную и современную в Африке киностудию. Созданы десятки игровых и документальных фильмов, которые были СОЖЖЕНЫ АБСОЛЮТНО ВСЕ сразу после переворота. Но не только рукописи не горят. Кино не сгорает тоже. Снималось и монтировалось то всё в Гане, а из-за климатических особенностей проявку плёнку делали в Лондоне. И там все негативы хранятся до сих пор. Хесс точно знает: если их показать сейчас африканцы точно определят место и роль Нкрумы. А заодно проникнутся самоуважением. Но плёнки есть, да их никто не видел и, возможно, не увидит. Каждое новое правительство Ганы выражает готовность вернуть национальную киноисторию народу, но как только получает счета из Лондона, тут же от этой идеи отказывается. Такие деньги гораздо важнее для социальных нужд. В колониальные годы Великобритания вывозила из Ганы какао, древесину, минералы. В постколониальные держит в цепких объятиях чужую память. Кадры, где Хесс держит в руках контейнеры с негативами, подписанными его рукой и снятые им, да только не имеет возможности их увидеть- это и абсурд, и комизм, и высокий трагизм. Точку в этом поставит финальный титр: «В фильме использованы 15 минут кинохроники, снятые на киностудии «Ганафильм». В Лондонском архиве хранится больше 300 часов киноплёнки, которые никто не видел». Это не только горькая констатация факта, что рыночный капитализм силён и сдаваться не собирается. Это ещё и звонкая пощёчина. Всего-то 15 минут было у авторов. Но вот что с ними могут сделать дружба, надежда, талант и любовь, которые приватизировать ни одной рыночной компании не получится.
Наконец, третий герой: бывший уважаемый человек, а ныне столичный бомж. Бывший киномеханик бывшего кинотеатра «REX». Кинотеатр- это стационарная кинобудка, стены и экран. Потолка нет. Старые фотографии свидетельствуют: когда-то «REX» был местом паломничества. Ныне – захламлённый пустырь, которому не может изменить человек, привязанный к нему жизнью. Хесс и его ученица приведут сюда волонтёров. Они очистят зал, установят современные видеопроекторы и раздадут на улицах приглашения прийти в старый кинотеатр на просмотр старой хроники. Вечером под тёмным африканским небом современные жители Аккры соберутся посмотреть, как жили всего-то навсего их бабушки и прабабушки. В одной с ними стране всего лишь 60-70 лет назад. И другие не только одежды. Глаза иные. Осанка расслабленная и гордая. Спокойствие и уверенность в мимике и жестах. Они смотрят эти 15 минут своей истории. 300 часов которой до сих пор пленники больших денег.
Крис Хесс расскажет : о перевороте они узнали в самолёте когда летели из Пекина в Москву. Первый президент на родину не вернётся, посоветовав своему оператору: « А ты возвращайся. Ты должен снимать». Снимать и трагическое, и радостное. Достижения и проблемы – вот завет кинематографиста. Акценты расставит время. Само. Как сделало оно с британской колониальной хроникой. Как с сюжетами кинохроники первых лет независимости Ганы.
ОТЕЦ, МАТЬ, СЕСТРА, БРАТ
Алжир обрёл независимость чуть раньше Ганы, через смуту и кровь. И до сих пор ведёт диалог обид и прощений со своей бывшей метрополией – Францией. Фильм «Тот самый араб» - арабский ответ на французский экзистенциализм Альбера Камю. Имеющий имя и биографию француз, житель Алжира месье Мерсо убивает на пляже араба. Который в романе остаётся безымянным. Роман «Посторонний» - манифест экзистенции. Формально поводов для убийства не было. Вместе сложились миллион обстоятельств от неопределённости в отношениях с подружкой, странных похорон матери, напряжённости в отношениях с соседями, ослепительного алжирского солнца, наваждения, морока. Месье Мерсо выстрелил в араба один раз, а потом еще три раза. Алжирский писатель Камель Дауд утверждает: экзистенциальные обстоятельства были бы бессильны без конкретики. В романе «Мерсо, контрверсия» он настаивает: главным обстоятельством убийства стало то, что француз Мерсо не знал, что араба зовут Муса. Он убил бессубъектную абстракцию с точки зрения колонизатора. Он убил сына, брата, жениха, друга с точки зрения коренных жителей. Роман и его экранизация «Араб» переполнены именами и словами «сын», «мать», «дядя», «брат». Муса, Харун, Камель. Встреча двух миров не могла не быть конфликтной. Французский мир видит конкретику судеб только в своём сегменте. Арабский конкретен во всем. Убить абстракцию гораздо проще.
Характерно, что примерно в одно и то же время появились и две экранизации. Француз Франсуа Озон перенес на экран первоисточник Камю, алжирец Малек Бенсмаил экранизировал роман Дауда, предлагающего альтернативный взгляд на те же события. Интересно, что в ключевом эпизоде убийства два этих фильма в стиле и энергии подачи материала почти совпадают. Чёрно-белое изображение. И даже место преступления- пляж, кажется один и тот же. Сразу после этого французский и алжирский фильмы разлетаются в разные Вселенные. Озон- мастер стилистических узоров и украшений, делает галантерейно изысканное творение, где главное: гармония кадра, одежды, детали быта. Бенсмаил снимает кино мужское, грубое, брутальное. Редкие игры с чёрно-белым изображение и инкрустацией в него цветов французского флага и крови нужны ему кажется для того, чтобы поиронизировать над французским утончённо-щепетильным подходом. У Камю и Озона всё подчинено саморефлексии. Тщательный анализ собственных состояний и настроений. У Дауда и Бенсмаила произведения демонстративно экстравертные. Характеры и судьбы здесь намертво связаны с социумом и историей. Отец, мать, сестра, брат, Муса, Харун, Камель не могут существовать в пространстве собственной субъектности, они часть шума и ярости этого места, этого времени.
Во французской версии Мерсо убил безымянного араба. В алжирской помутившаяся рассудком мать убитого араба Мусы, направляет руку второго сына Харуна с пистолетом в грудь соседа, француза Жозефа потому, что он похож на убийцу. Француз убил абстрактного араба. Арабы убили конкретного француза, да только тот, кто нажимал на курок, нажимал его не по своей воле. Теперь убийца двоится. Кто же убивал: тот, кто нажимал на курок или тот, кто направлял руку? Всё не то, чем кажется.
Алжирская картина идёт гораздо дальше в своих вопросах и выводах. Цепная реакция убийств, начавшаяся с того, что не совпали два мира, приводит к продолжению насилия и смертей. И теперь уже не на границе европейского и африканского миров. Внутри арабского. История 1942 года и в романе, и в фильме заключена в рамки событий 1996 года. Исламистские группировки в ответ на государственный запрет партий, созданных на религиозной или этнической основе, развязали гражданскую войну. Ещё жива мать Мусы, которая жаждала крови за смерть сына. Еще жив Харун, который стал убийцей, возможно, против воли. Нет французов. А убийства продолжаются. Найден новый повод обществу разделиться: фундаменталисты против секуляристов. Убийства и террор уже имеют имена и причины. Убивают за идеи и мысли. А также тех, кто рядом оказался и под руку попался. Француз Мерсо убил одного безымянного для него араба. Алжирцы в месяцы кризиса истребили 60 тысяч своих сограждан. Формально имеющих имена. Но они оказались менее важными, чем приверженность принципам. Цепочку насилия остановить пока не получается. Пистолет все еще ценится как аргумент выше, чем доброе слово. Горький и не сильно обнадёживающий фильм из Алжира.
ГУД БАЙ, ЛЕНИН!
«Берлинский герой» - идеальная картина для закрытия фестиваля. Фильм, который в проблематике своей объединяет весь мир, актуален и для Запада, и для Востока, для людей пожилых и молодых, любителей тонкого интеллектуального и народного площадного юмора, проработанного психологизма и фантасмагории без границ, для синефилов и тех, кто ходит в кино «чисто поржать». Сначала кажется, что режиссер Вольфганг Беккер использует рецепт своего фильма четвертьвековой давности «Гуд бай, Ленин». Та же тема мистификации, тот же Берлин, та же история резкой смены мира в одних декорациях. Берлин до и после Стены. ГДР и ФРГ. В основе невероятного успеха фильма 2003 года лежала отвага режиссёра пойти против течения. После прорвы фильмов об ужасах жизни в ГДР так нужна была история, что в той стране, которую живописали как исчадие ада тоже жили люди. И многие были по-своему счастливы. И не только сотрудники и агенты Штази. Развесёлая комедия о том, как подростки вынуждены изображать ГДР в одной отдельно взятой берлинской квартире, чтобы спасти от потрясений мать одного из них, давала возможность и самим молодым людям заново переосмыслить ценности, которые высмеивались в обществе, поиронизировать над крахом Большим надежд, наконец, обеспечить встречу стилей Запала и Востока во всех сферах : газетах, телевидении, одеждах и даже банках с огурцами. Большая мистификация недавней истории лежит и в основе «Берлинского героя». Но на том сходство двух картин и заканчивается.
Цель тотального вранья героев «Гуд бай, Ленин» была исключительно благородна. В «Берлинском герое» все врут напропалую с целями обогащения, карьерного роста, успеха на выборах. Там мистификацией занималась группа подростков. Здесь, 30 лет спустя, создана и успешно существует целая система фальсификации истории, в которой успешно трудятся журналисты, политики, юристы и случайно попавшие в их сети простые берлинцы. Причём, коготок увяз – всей птичке пропасть. Владелец убыточного салона видеопроката Михаэль в давней молодости начинал трудовую деятельность механиком на линии городской электрички. Случайная ошибка привела к тому, что первый утренний поезд проследовал из Берлина Восточного в Берлин Западный, привезя в «свободный» мир 127 пассажиров. Молодой человек пару дней побыл на допросах, потом с треском вылетел с железной дороги, отправившись на не такую престижную работу на угольном разрезе. Где он и встретил объединение двух Германий. В ФРГ он вернулся в родной город. Но не слишком преуспел.
Год 2019. Германия готовится с помпой отпраздновать 30-летнюю годовщину падения стены. Юбилей требует новых героев. Не сильно талантливый журналист, рвущийся к популярности, обнаружив в архивах бывшей ГДР материалы об инциденте на железной дороге, находит виновника неправильного перевода стрелок и откровенно подкупив его деньгами, вытягивает из него три фразы о том злополучном дне. Всё остальное он досочиняет сам. И вот уже фото героя сопротивления на суперобложке популярного еженедельника. Его зовут на вечерние телешоу. Соседи неожиданно вспоминают о подробностях, которыми с ними «делился» скромный герой, Михаэль становится лицом веганской колбасы. И каждый день по нескольку раз созерцает свою же физиономию на борту автобуса, который проезжает мимо несчастного видеопроката .
Он уже готов разоблачить все эти безумные истории про разговоры с пауком в тюрьме, про речи Нельсона Манделы, которые его якобы поддерживали в трудные минуты. Но безумие быстро превращается в тотальное, которое неостановимо. Изобличить домыслы журналиста – значит обвинить себя во вранье: три-то фразы он всё же сказал. И вот уже у нового героя Берлина появляется задача государственной важности: он должен выступить на торжественном заседании Бундестага. Здесь картина выходит на коду, в которой правит бал фантасмагория, но тщательно психологически и политически мотивированная. Штатные диссиденты, которых затмил новый герой, хотят вернуть завоеванное. Правда становится известна всё большему количеству людей, включая серьёзные службы безопасности Бундестага. Но, поскольку маховик не остановить, все участники этого карнавала начинают играть совершенно противоположные по смыслу роли, поскольку того требует ситуация. ГДРовские диссиденты будут просить помощи у бывшего полковника Штази, бундестаговские службы безопасности ультиматумом заставят удивительный архив «ГДР- страна беззакония» уничтожить компрометирующие документы, борец с «кровавым режимом социализма» неожиданно проговорится на встрече со школьниками, что в ГДР не было безработицы, зато было бесплатное жильё, все школьники на большой перемене получали дармовой стакан молока, никто не страдал лактозной непереносимостью, а летние спортивные лагеря были открыты для всех. На вопрос очумевшей от таких откровений молодёжи «С чем же вы тогда боролись?», ответ будет сугубо формальным.
Это всё уморительно смешно, хлёстко и печально. И смело в плане саморазоблачения. ГДРовский диссидент герр Вишневски- портретная копия Солженицына. Это ладно – сатира. Но ведущая вечернего телешоу, где живописуются страсти социализма- Катарина Витт, самое яркое и живое лицо социализма. Двукратная олимпийская чемпионка по фигурному катанию сыграла в фильме саму себя. Без страха и с большой иронией. При всей разухабистости «Берлинский герой» ставит горький диагноз всему миру: погоня за сенсациями, жажда необычных новостей, новых героев, любовь к штампам в виде паука в камере, с которым можно поговорить и привела большую часть человечества к острому когнитивному расстройству, а попросту говоря, умственной отсталости. В основе которого лежит постулат старших по палате в дурдоме. Эта фраза произносится в фильме неоднократно: «История – это ложь, в которую поверили все».
Мастеров погружать человечество в бездну отчаяния – море. Поводов к тому – пруд пруди. Но, трезво оценивая степень массового помешательства, не дать унынию торжествовать, поселить надежду, что нынешнее время само по себе не плохо и не хорошо, всё зависит лишь от нас и тех, кто рядом- это и есть тот самый гуманизм киноискусства, который был в девизе Московского кинофестиваля всегда. Понятно, что даже профессиональные отборщики не смогли бы посмотреть все фильмы всех программ. У каждого зрителя получается свой маленький фестиваль из фильмов, которые попали в его орбиту где-то осознанно, а где-то и случайно. Мой 48-й ММКФ надолго запомнится фильмами корейца Хон Сан Су и мастера из Бангладеш Асифа Ислама, счастьем от того, что мне невероятно повезло увидеть документальную картину «Глазами Ганы», наконец тем, что на «Берлинском герое» я хохотал в голос, чего не случалось уже много лет, при этом чувствуя в сердце лёгкую грусть. Все эти разные ленты и объединяет тот самый гуманизм. И Москва сохраняет его в своём девизе.
PS Поскольку девиз московского кинофорума теперь не так часто цитируется и упоминается, выросло поколение, которое его вообще не знает. Для молодых : девиз Московского международного кинофестиваля звучит так : "За гуманизм киноискусства, за мир и дружбу между народами"