Мать Павла всегда говорила, что её вмешательство в наш быт — это исключительно забота о семейном благополучии, но истинные причины такой гиперактивности всплыли только сегодня.
Лидия Петровна стояла в прихожей, пахнущая резким ландышевым парфюмом и сырой улицей.
Она не разулась. Просто прошла на кухню, цокая каблуками по ламинату, который я только утром натерла до блеска.
В руках она держала увесистый пакет из супермаркета, из которого сиротливо торчал хвост мороженого минтая.
— Пашенька совсем осунулся, — произнесла она вместо приветствия, открывая наш холодильник. — Одни йогурты да трава. Так мужика не прокормишь.
Я стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. В животе неприятно тянуло — мелкое, назойливое предчувствие грозы.
Павел на кухне не появлялся. Он внезапно «очень занялся» в кабинете, и оттуда доносилось лишь монотонное клацанье мышки.
Лидия Петровна начала методично выставлять на стол мои контейнеры с заготовками для салата.
Она открывала крышки, принюхивалась и с кривой усмешкой отодвигала их в сторону, ближе к краю стола.
— Это мы выбросим. И это тоже. Завтра принесу нормальной домашней еды, — её голос был спокойным, как у хирурга перед разрезом.
— Не нужно ничего выбрасывать, Лидия Петровна, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы.
Она даже не обернулась. Её пальцы, короткие и унизанные золотыми кольцами, уже перебирали баночки со специями на полке.
— Ты, деточка, не спорь. Я жизнь прожила. Я знаю, как порядок наводить.
Она достала из кармана куртки связку ключей и буднично положила их на обеденный стол, прямо на мою светлую скатерть.
— Кстати, я дубликат сделала. Мало ли что. Вдруг вы на работе, а у вас трубы лопнут? Или полить что надо.
Металл ключей тускло блеснул под кухонной лампой. Этот звук — легкий лязг о дерево — отозвался у меня в зубах.
Павел наконец вышел. Он замер у стола, глядя на ключи, потом на мать, потом в пол.
— Мам, ну зачем ключи-то... — пробормотал он, потирая шею.
— Для порядка, Паша. Чтобы дом был домом, а не гостиницей.
Лидия Петровна прошла в гостиную. Я слышала, как она проводит пальцем по телевизору, как хлопает дверца шкафа в спальне.
Воздух в квартире стал густым. Казалось, его можно резать ножом, и он будет пахнуть пылью и чужим превосходством.
Я зашла в спальню. Она стояла у окна, отодвинув мою любимую занавеску, и рассматривала вид во двор.
— Карниз хлипкий, — бросила она через плечо. — Завтра придет мастер, переделает. Я уже договорилась.
— Лидия Петровна, выйдите из спальни, — я почувствовала, как кончики пальцев стали ледяными.
Она медленно повернулась. На её лице застыло выражение искреннего, глубокого недоумения, смешанного с брезгливостью.
— Ты мне хамить вздумала? В квартире моего сына?
Она подошла вплотную. От неё пахло мятной жвачкой и чем-то кислым. Она ткнула пальцем в сторону кухни.
— Я здесь буду столько, сколько сочту нужным. И делать буду то, что считаю правильным. Уяснила?
Я посмотрела на её уверенное, застывшее лицо. На аккуратную укладку, на дорогую оправу очков.
Затем я молча прошла к сейфу в прихожей. Код поддался со второго раза — пальцы дрожали.
Я достала плотный конверт, который лежал там уже полгода, дожидаясь своего часа.
Лидия Петровна вышла в коридор, победно сложив руки на груди. Павел стоял за её спиной, бледный и потерянный.
Я вытащила из конверта один лист. Это было не свидетельство о собственности, нет.
— Читайте, — я протянула ей документ. — Прямо с первой строчки.
Она надела очки. Секунду всматривалась в текст. Её брови поползли вверх, а губы начали беззвучно шевелиться.
Это был договор дарения. Мой отец, оформив квартиру на меня перед свадьбой, оставил за собой право «пожизненного управления и вето на нахождение любых лиц, кроме собственника».
Но внизу была свежая приписка, заверенная нотариусом неделю назад, когда свекровь начала «намекать» на переезд.
«Настоящим уведомляю, что любые визиты третьих лиц без письменного согласия законного владельца являются незаконным проникновением».
И еще одна бумага — выписка, согласно которой Павел официально лишался права регистрации за систематическую неуплату своей доли коммунальных платежей в течение года.
Я сама платила за всё. С карты, которую он считал «общей», но на которую капали только мои дивиденды.
— Вы сейчас уходите, — сказала я, глядя на её внезапно обвисшие щеки. — И ключи забираете с собой. Те, что на столе.
Лидия Петровна посмотрела на сына. Тот молчал. Он знал, что в этой папке лежит еще и копия его переписки с «бывшей», которую он обещал маме вернуть в эту квартиру.
— Паша... — выдавила она, но голос сорвался на сиплый шепот.
— Мама, иди, — он не смотрел на неё. — Я потом позвоню.
Она уходила долго. Шуршала курткой, долго попадала ногой в ботинок. Дверь закрылась тихо, без спецэффектов.
В квартире сразу стало просторно. Минтай на кухне начал подтаивать, оставляя лужицу на столешнице.
Павел ушел на балкон курить. Я слышала, как щелкает зажигалка и как во дворе кричат дети.
Я подошла к кухонному столу, взяла связку ключей и просто положила их в мусорное ведро, поверх рыбьего хвоста.
Как думаете, надолго ли хватит тишины в этом доме после такой «проверки на вшивость»?
Родственники со стороны Павла теперь обрывают ему телефон, называя меня «юридической крысой», которая обманула святую женщину. Лидия Петровна жалуется всем подругам, что я «настроила сына против матери» документами, а её сестра из Сызрани написала мне в мессенджер, что «за ипотеку так не мстят».