На второй день после того, как они перестали верить в протоколы безопасности, начался самый громкий скандал в истории Института Прикладного Хаоса.
Заведующий лабораторией, которого за глаза звали просто Михалыч (с интонацией «этот опять всё сломает»), стоял у аварийного щитка и смотрел на бегущую строку ошибки. Ошибка была красивая, красная и состояла из одного слова, которое в приличном обществе пишут звёздочками.
— Ну и что ты стоишь, как памятник жертвам науки? — прошипел Витя, младший научный сотрудник, чьи пальцы порхали над клавиатурой с безнадёжностью пианиста на тонущем «Титанике». — Комиссия через сорок минут! Они нас сожрут. А потом уволят. А потом сожрут снова.
— Витя, — спокойно сказал Михалыч, снимая очки и протирая их несвежим рукавом халата. — Ты помнишь, какой сегодня день?
— Четверг. День чудес, чтоб его!
— Сорок второй день эксперимента, — Михалыч подошёл к главной панели управления. — Сорок два дня мы гоним импульс в эту проклятую установку. Сорок два дня ноль на выходе. Белый шум. Тишина. Пустота.
Установка носила гордое имя «Мальхут-М», но все звали её «Глухарь». По замыслу, она должна была создавать отражённый импульс такой силы, чтобы тот, ударившись о дно реальности, принёс обратно информацию с самых верхних этажей мироздания. Но «Глухарь» молчал, тупо потребляя электричество, сравнимое с бюджетом небольшого райцентра.
— Знаешь, почему мы не можем пробить этот барьер? — Михалыч вдруг резко, без предупреждения, рванул на себя рычаг аварийного отключения всей сетки.
Взвыла сирена. Свет моргнул и погас. Лаборатория погрузилась в гулкую, полную взбешённого жужжания вентиляторов тьму. Только аварийные лампы лили на пол красный свет, похожий на зарево пожара.
— Ты что творишь?! — заорал Витя, пытаясь нашарить в темноте кнопку перезагрузки. — Там же данные! Данные за месяц!
— Это не данные, — отрезал Михалыч. — Это мусор. Это шум, который мы принимали за сигнал, потому что боялись тишины. Потому что тишина — это конец. А мы, учёные, до смерти боимся конца. Нам кажется, что мы должны всё контролировать.
Он выдернул из стойки толстый жгут кабелей, соединявший мозг установки с системой охлаждения. В темноте раздался хруст разрываемого разъёма. Витя застонал. Это был уже не провал эксперимента. Это была уголовщина и утилизация оборудования.
— Наш главный враг, — голос Михалыча в красной мгле звучал жутковато, почти весело, — не отсутствие сигнала. А наша уверенность, что мы можем его добыть сами. Своим умом, своими алгоритмами, своим упорством. Это и есть самое настоящее эго, Витя. Думать, что мы способны победить хаос в одиночку.
— А кто победит?! Дед Мороз?! — Витя от отчаяния швырнул в темноту попавшейся под руку толстой папкой с отчётом.
Папка смачно влетела в стойку с приборами. Что-то коротко звякнуло. И вдруг в полной тишине, под затухающий вой сирены, раздался звук.
Тук. Тихий, металлический, абсолютно невозможный.
— Что это? — шёпотом спросил Витя.
— Это отражённый свет, — Михалыч, казалось, светился в темноте не хуже аварийной лампы. — Мы его не создали, Витя. Он всегда был здесь. Просто мы долбили в реальность с такой силой, что она захлопнулась, как перепуганная ракушка. А теперь, когда мы сдались, когда мы признали, что всё идёт не по нашему плану, что мы в полной тьме... Мы просто позволили ей открыться.
Внезапно погасли даже аварийные лампы. Тьма стала абсолютной. Такой, какой не бывает даже в закрытом гробу. И в этой абсолютной тьме Витя вдруг перестал бояться. Лень, страх перед комиссией, злость на Михалыча — всё это схлынуло, как вода с песка. Осталось только одно, обжигающе ясное чувство: всё, что происходит, идёт как надо. Даже эта тьма.
— Слушай установку, — прошептал Михалыч. — Не думай. Просто слушай. И делай то, что хочешь сделать. Первое, что придёт в голову.
Витя закрыл глаза. В голове звенело от тишины. А потом он услышал его. Не тук. А едва уловимый, низкий гул. Гул огромного пространства. Он вдруг понял, что если сейчас не нажмёт на вот эту, совершенно бесполезную, по всем расчётам, кнопку калибровки левого контура, то просто лопнет от тоски. Он протянул руку в темноте, нашёл холодный пластик пульта и надавил.
БАХ! Свет не зажёгся. Реальность взорвалась. На секунду им показалось, что стены лаборатории исчезли. Они висели в пространстве, полном звёзд, но не холодных астрономических звёзд, а живых, тёплых, пульсирующих в такт сердцу. И каждая звезда была вратами. И от каждой шёл сигнал. Не цифра, не код, а... тепло. Как от печки в доме бабушки. Как от ладони друга. И в этом звёздном океане не было ни одного изъяна. Всё было связано со всем.
Видение длилось долю секунды. Аварийное освещение вспыхнуло вновь, залив лабораторию унылым казённым светом. Установка «Глухарь» тихо, удовлетворённо гудела. На главном экране, вопреки всем законам физики и отсутствию питания, медленно разворачивалась сложнейшая трёхмерная структура. Сеть. Связь. Карта милосердия.
— Мы... мы не могли её запустить, — просипел Витя, глядя на экран. — Там не хватало энергии на три порядка.
— Энергии, — Михалыч вытер пот со лба. — Энергии, Витя, всегда не хватает, когда ты пытаешься тащить всё сам. А когда ты отпускаешь руль и просто делаешь то, что должен, в полной уверенности, что это не твой путь, а путь через тебя... Энергия приходит сама. Из изъяна. Из тьмы. Из того самого провала, которого мы так боимся.
В коридоре послышался тяжёлый топот. Комиссия. Топот приближался.
— Бежим? — с надеждой спросил Витя.
— Зачем? — искренне удивился Михалыч. — Мы больше не боимся изъяна. Мы теперь и есть изъян. А самый большой изъян во Вселенной — это её совершенство.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Декан, красный, как свёкла, и с папкой, похожей на гильотину.
— Михалыч! — рявкнул он. — Вы что здесь устроили?! Свет во всём корпусе моргал! Сейсмографы в подвале зашкалило! Что за...
Он осёкся, уставившись на главный экран. Потом перевёл взгляд на дымящиеся, оборванные кабели. Потом снова на экран, где карта Связей медленно пульсировала, показывая нечто, от чего у Декана медленно поползли вверх брови.
— Это... что? — спросил он уже совсем другим, тихим голосом. — Это рабочая модель?
— Ага, — Михалыч широко, по-детски улыбнулся. — Просто мы перестали делать вид, что мы тут главные. И оно заработало. Можете нас увольнять.
Декан молчал минуту. Потом аккуратно положил папку-гильотину на стул. Подошёл к экрану. Потыкал пальцем в воздух, пытаясь развернуть узел структуры.
— Чёрт, — сказал он. — Это же... это же решение проблемы связанности! Вы понимаете, что вы сделали? Вы понимаете, как вы это сделали?!
— Мы бросили шарик, — сказал Витя, всё ещё не веря, что их не бьют папкой по голове. — В полной темноте. И он отскочил.
— Ладно, — Декан выдохнул и посмотрел на них с уважением, смешанным с лёгким ужасом. — Сгоревший предохранитель я спишу на плановую замену. Оборванные кабели — на монтаж. Но чтобы завтра к обеду у меня на столе лежала статья с описанием... этого вашего... броска. И ещё — кофе! Сделайте мне кофе, пока я это всё перевариваю!
Он ушёл, забыв папку. Витя и Михалыч остались вдвоём в гудящей, пахнущей озоном и победой лаборатории.
— Слушай, — сказал Витя, наливая себе дрожащей рукой остывший чай. — А то, что мы видели... звёзды эти, тепло... Это что, так и задумано? Установка должна была такое показывать?
— Нет, — Михалыч взял у него кружку и сделал глоток. — Установка должна была показывать цифры. А это... это лишнее. Это премия.
— Премия от кого?
Михалыч ничего не ответил. Он просто смотрел на экран, где карта Связей пульсировала живым, тёплым светом, и улыбался. За окном занимался серый питерский рассвет. И он был самым чудесным началом из всех возможных.