Любочка от мужа летела вниз по лестничному пролёту босиком по холодному полу — только бы не слышать этого рёва за спиной. Её туфелька на шпильке так и осталась сиротливо торчать на ступеньке выше, а ключи с брелоком-зайцем навсегда закатились под батарею. Она ничего не чувствовала, кроме дикого, панического стука сердца в горле. Плечо саднило от удара о косяк, когда она вырывалась.
Расставание было громким. Таким, что у соседей замерли за обедом ложки. В Любочку летели забытые ею вещи. Сначала её собственный халат — он попал в дверь. Потом полетела кружка, которую она любила. Кружка разбилась о стену в двух сантиметрах от её виска, обдав горячими брызгами чая. Он орал, швыряя в неё вещи, подчёркивая меркантильность жены и его щедрость. От его слов пахло перегаром и обидой; каждое «ты тварь неблагодарная» врезалось в память как гвоздь.
Дома в родительской спальне, Любочка, наконец, разревелась — в голос, в подушку, с хлюпаньем и мокрыми дорожками по щекам. Мать совала ей валерьянку и крестила, а сама плакала тихо на кухне, чтобы дочь не слышала.
Через несколько дней бывший муж нарисовался. Стоял внизу у подъезда, переминаясь с ноги на ногу, с глупой улыбкой человека, который пришёл «поговорить по-хорошему». В квартире родителей говорить с ним не хотелось — мать тут же начала бы креститься и шептать «Господи, спаси и сохрани». Воздух в родительской гостиной пах пирогами и валидолом, а для скандала это не подходило. Поэтому Любочка предложила посидеть в кафе.
За столиком у окна, где пахло свежим кофе и выпечкой, он вдруг выпрямился, глаза его заблестели маслянистым торжеством. Он откинулся на спинку, сцепил пальцы домиком и, смакуя паузу, изрёк:
— Я всё знаю.
Любочка на миг застыла. Но страха не было, было только холодное любопытство. Она поставила чашку на блюдце, тонко звякнув фарфором, и сама удивилась своей усмешке:
— Поздравляю! А что именно знаешь?
Он наклонился вперёд, почти перегнулся через столик и выдохнул с таким ликованием, будто выиграл в лотерею:
— Ты мне изменяешь.
В первую секунду у неё внутри всё оборвалось от какого-то нервного смеха. Она ощутила, как кровь прилила к щекам — но не от стыда, от ярости, что он выдумал эту пошлость. Любочка медленно откинулась на спинку стула, взяла бумажную салфетку и стала методично разрывать её на маленькие квадратики, глядя прямо в его самодовольные глаза.
— Да-а-а! — протянула она сладким ядовитым голоском. — Как так? Изменила, что сама этого не заметила. Расскажи, пожалуйста, поподробней!
Рассказ был увлекательный. Она даже заказала ещё один капучино, потому что слушать эту чушь на голодный желудок было бы преступно.
У Любочки сломался планшет. Она действительно, как дура, попросила мужа — технического гения, который перезагружал роутер с видом ядерного физика — отремонтировать его, так как он «понимает» в компьютерной технике. Она помнила, как он тогда вздохнул с превосходством, как закатал рукава, мол, «сиди уж, женщина, не лечи».
В мастерскую нести было страшновато, в планшете действительно хранилась личная информация, ещё её переписка с подругой, фотки кота и её дневник тренировок. И пароль от планшета — «Люба2405» — тогда пришлось сообщить мужу.
— Так вот, — муж торжествующе ткнул пальцем в себе в грудь, – этот умник отремонтировал планшет... — Он сделал паузу, ожидая аплодисментов.
— И? — Любочка прищурилась, чувствуя, как её захлёстывает волна ледяного презрения к этому человеку. — И не нашёл ничего умнее, как проверить мои «секреты».
Внутри у неё всё кипело. Она представила, как он сидел, тыкая жирными пальцами в её экран, в её переписки, листая её заметки, просматривая каждую фотографию с надеждой найти ту самую, роковую. Она вдруг почувствовала не гнев — омерзение. Физическое, как от таракана на кухне.
Секреты — это святое. У каждого они есть. И у Любочки они хранились в планшете, который она, впрочем, никогда не выкинула бы. Там был аккаунт. Древний, забытый всеми, как заброшенный дом в деревне. Любочка уже не пользовалась им — ни ленту не листала, ни статусы не ставила. Но и удалить рука не поднималась. Потому что там осталась она. Прежняя Любочка — с горящими глазами, с дурацкой чёлкой, с лёгкостью в коленях.
Там были переписки. Не с кем-нибудь, а с теми, кого она любила просто так, без обязательств. Со старыми друзьями, которые теперь живут в других городах и даже странах. Там были фотографии — шумные компании, походы, рассветы на крыше. И та самая, «институтская жизнь», когда казалось, что всё впереди и дышится полной грудью. Это был её личный дневник. Не для чужих глаз. Ни для кого. Даже не для мужа.
Когда Любочке становилось тоскливо, когда за окном неделями моросило, когда в груди поселялась тягучая, как патока, грусть, она доставала планшет, заходила в этот аккаунт и листала. Как альбом с выцветшими снимками. Как засушенный клевер между страниц книги. Ностальгия накрывала её тёплой волной.
А потом этот придурок починил планшет. Не мог просто взять и починить, нет. Его же распирало от любопытства, зудело в пальцах. Ему непременно нужно было залезть в чужую душу — в самую потайную комнату, где на полочках разложены хрупкие воспоминания. И он полез. Копался, как крот в чужом огороде. И нашёл. Фотографии. Те самые. Где Любочка смеётся, запрокинув голову, где её волосы разметались по ветру, а рядом — однокурсник. Их роман в институте был ярким, как вспышка, и коротким, как летняя гроза. Фотографии были откровенными. Её памятью о первой настоящей страсти, о том, как сердце ухает в пятки и мир вращается быстрее.
Муж их нашёл. Устроил скандал такой, что Любочка убежала из дому.
А теперь муж уселся напротив — такой важный, с планшетом на коленях, с победной ухмылкой, от которой Любочку замутило. Он смотрел на неё, как кот, который принёс дохлую мышь и ждёт похвалы. В его глазах плясало торжество: «Ага, попалась, голубушка!». Ему казалось, что он выиграл джекпот. Что держит её за хвост. Что сейчас она рухнет в слёзы, начнёт оправдываться, врать, выкручиваться.
Но Любочка не рухнула. Она молчала. Только дышать стала глубже. Внутри у неё закипало что-то тяжёлое, густое. Сначала — обида, острая, как битое стекло. А потом — злость. Мало того что он шарился в её личном, пока она спала или мыла посуду. Мало того что он копался в её прошлом, как сапёр в минном поле. Так он ещё и дату не посмотрел, кретин самоуверенный!
Она резко выдохнула. Схватила планшет — он вцепился было, но она вырвала, поцарапав его ногтем. Пальцы летали по экрану, находили нужную папку, нужный файл. Вот оно, это проклятое фото. Она ткнула экраном ему прямо в лицо, почти в нос, заставив отшатнуться.
— Видишь? — голос её звенел, как натянутая струна. — Смотри сюда, Шерлок недоучка! Ты тогда жил отсюда за тысячу километров. Ты меня ещё в глаза не видел! А эти фотографии — им семь лет!
На его лице мелькнуло растерянное, по-детски глупое выражение. А потом оно разгладилось, и он глупо, облегчённо заулыбался, будто отменили казнь.
— О! — радостно воскликнул он. — Тогда всё нормально, всё хорошо! Возвращайся!
Любочка замерла. Она смотрела на его улыбающуюся морду и чувствовала, как в ней что-то перегорает. Окончательно. Бесповоротно. Как лампочка в старом подъезде. Он что, серьёзно?
— То есть, — медленно, чеканя каждое слово, спросила она, — ты унижал меня, назвал шл*хой, прогнал из дома. Потому что думал, что я изменяю?
— Ну да! — он даже не смутился. Наоборот, кивал, как болванчик. — А чего ты сразу не сказала?
— А сразу поговорить не догадался? — её голос сорвался на хрип. Захотелось плакать, но слёз не было — только сухая, колючая горечь. — Взрослый мужик. Два метра ростом с галстуком. Вместо того чтобы подойти и спросить, как человек, ты закатил скандал.
— Возвращайся, а! — повторил он, протягивая к ней руки. В его голосе зазвучали плаксивые нотки. — Ну чего ты? Всё же хорошо. Любочка, ну, послушай… Я же без тебя как без рук. Ну да, наорал тогда, но ведь по делу же, а?
Любочка посмотрела на его руки. Она ничего не сказала. Просто встала и вышла из кафе.
На следующий день она подала на развод.
На оформлении развода он выглядел жалко: мятый, растерянный, небритый. Пытался ловить её взгляд, но Любочка смотрела сквозь него, как сквозь стекло витрины. Решение было принято давно — ещё в тот миг, когда он заорал «возвращайся!» вместо «прости».
Потом было странное время. Бывший муж — удивительное упрямство — ещё полтора года уговаривал её вернуться. Он приходил к двери родителей и долбился в неё кулаком в три часа ночи. Писал ей в интернете — регистрировал новые аккаунты в соцсетях, каждую неделю новый, и писал одно и то же: «Я тебя прощаю. Давай начнём сначала».
Через полгода после развода он пришёл с цветами. Не с букетом — с веточкой жёлтых хризантем из ларька у метро. Стоял на лестничной клетке. Любочка слышала его через дверь — как он переминается, как дышит. Не открыла. Тогда он сел прямо на пол, прислонился спиной к косяку и завыл. Негромко, втянуто, по-собачьи. Выл сорок минут. Любочка сидела в прихожей и смотрела в стену, не зная, как его прогнать. Потом он ушёл. Цветы остались висеть на ручке, их утром Любочка унесла в мусорку.
Любочка сменила номер телефона. Этот номер он так и не нашёл — видимо, детективные способности были не безграничны.
А потом он исчез. Сначала тишина показалась подозрительной. Любочка ловила себя на том, что прислушивается к шагам на лестничной клетке. Но дни шли, недели — и ничего. Может, надоело. Может, нашёл другую дуру, которая позволит копаться в её дневниках. А может, уехал за тысячу километров — отсюда, из её жизни, насовсем.
Любочка вздохнула, поставила чайник и достала с антресолей старый пыльный планшет. Нашла ту самую папку. Пролистала фотографии. Улыбнулась. И выключила. Никому нет дела до её воспоминаний. И слава богу.