Новгород времён Ярослава Мудрого выглядел почти так, как на моих реконструкциях. Почти.
Да, был Детинец, деревянные стены, мостовая из бревен, грязь между ними, Ярославово Дворище, церкви в виде аккуратных каменных островков среди моря дерева. Но на планшетных картинках всё это было чем‑то аккуратным, почти уютным. В реальности Новгород жил: кричал, стучал, вонял и беззастенчиво лез в нос, уши и глаза.
Меня вели по улице двое: мой первый спаситель, который представился на ходу как Гридя («Григорий, только не как у вас там»), и ещё один - молчаливый парень с заметно интересующимся взглядом. Народ оборачивался: фигура в странной куртке непонятного цвета - зрелище редкое. Планшет я сунул за пазуху, чтобы не сиял как новогодняя звезда, но всё равно чувствовал, как он нагревает грудь, как мысль: «Ты здесь -единственный человек, у кого в руках весь этот город по слоям и годам».
— Вон, видишь, - Гридя кивнул на широкую улицу. — Торг наш. Купцы, гости иноземные, всякая дрянь. Тут и с голоду не пропадёшь, и ограбят легче лёгкого.
Я машинально сверил разворачивающуюся перед глазами панораму с тем, что помнил с реконструкций. Местами сходилось до смешного. Местами расходилось - особенно там, где учёные рисовали аккуратные ряды лавок, а народная жизнь добавляла к ним какие‑то возы, подвесные котлы, куры, бегущие под ноги, и мужика, который торговал чем‑то, подозрительно похожим на тухлую рыбу.
И вот тут во мне сработал профессиональный зуд. Я понимал, что иду по месту, где потом будут копать мои коллеги. Я буквально видел, как вот тут, под горелым пятном, через тысячу лет найдут остатки печи, а там, в луже, мелкая керамика, которую студент Вася будет материться промывать в ведре.
Планшет как будто подёрнулся изнутри невидимой сетью: «Открой, посмотри, сверим реальность с планом».
Это было очень соблазнительно.
Меня привели в дом, который для XI века вполне тянул на «респектабельное жильё среднего класса»: просторный сруб с резными наличниками. Внутри — лавки по стенам, стол, кут, запах дыма и толстой, добротной еды. На лавке, как на троне, сидел мужик лет сорока, в дорогой суконной рубахе, с ремнём и серьгой в ухе.
— Вот, посадник, - бодро отрапортовал Гридя. — С болот наших — волхва выловил. Книга у него светлая, гудит, слова самородные говорит.
Посадник посмотрел на меня с выражением человека, который привык, что ему приносят то мед, то опухоль на голове, и он должен решать, кого резать, а кого благодарить.
— Волхв, значит, — протянул он. — Ишь, в чём разряжен. Из каких волостей будешь?
Я истово порадовался, что в студенчестве не прогуливал спецкурсы по древнерусскому словоупотреблению.
— Из… далёких, — сказал я честно. — За морями, за лесами.
Посадник хмыкнул:
— Сказочник. Ну да ладно. Книга твоя где?
Я достал планшет. Он, как назло, включился от одного касания. На экране возникла схема Новгорода с яркой подписью «Новгород XI век. Реконструкция».
В помещении повисла тишина. Даже печка, кажется, на секунду перестала гудеть.
— Это… — посадник наклонился, щуря глаза. — Город наш?
Я сглотнул.
— Ваш, — подтвердил я. — Только… как бы сверху глядеть. Из‑за птицы летящей.
Тут уже он на меня посмотрел по‑другому. Не как на странного парня, а как на потенциально опасного странного парня.
— Сверху, говоришь, — медленно повторил он. — А ты сам‑то с неба не свалился, волхв?
Это был вопрос, на который у меня не было хорошего ответа.
— Я… — начал я и вдруг понял, что если сейчас начну честно разбираться в квантовой физике временных провалов, мне придётся объяснять людям, которые ещё с трудом воспринимают идею «отдельный нож для хлеба», что такое Wi‑Fi. — Я… пришёл. Слово принёс.
— Какое ж слово? — не отступал посадник.
Я вздохнул. Ладно. Если уж мне выпала роль «волхва с планшетом», надо хотя бы попытаться сыграть её достойно.
— О голоде, — сказал я.
Слово, которое в этих краях всегда работало безотказно.
Посадник помрачнел:
— Так уж не лучшее слово, волхв. Мы тут, знаешь ли, это слово и без тебя слыхали.
И тут я сделал первую глупость за тот день. Я вытащил вторую «книжку» — карту климатических аномалий XI века. Да‑да, у нас такие тоже есть.
— В этом годе, — сказал я, отыскивая нужный файл, — летом дожди не станут вовремя. Озими пострадают. Урожай будет скуден. Если не сделать запасы уже сейчас, зимой люди начнут умирать.
Я сказал и почувствовал, как во мне поднимается всё то, ради чего я вообще влез в археологию: ощущение, что ты видишь не просто черепки, а жизнь людей, их страхи, их ошибки. И что ты — впервые в истории — знаешь результат заранее.
Посадник молча смотрел на меня.
— Откуда ведаешь? — спросил он тихо.
Я поднял планшет, показал ему: картинка, таблица, график. Для него это был, конечно, бессмысленный набор цветных линий, но слова «вот здесь дождь, а вот здесь его нет» оказались понятны.
— Книга говорит, — ответил я. — И… я. Я книгу читал.
Секунду он просто дышал. Потом резко обернулся к двери:
— Гридя!
— Тут!
— Людей ко мне. Купцов, старост. Кто на житницы руку имеет.
Пока он раздавал распоряжения, я сидел на лавке и чувствовал, как внутри меня растёт одновременно две вещи.
Первая — опасная, сладкая: «Ты сейчас можешь спасти людям жизни. Стать тем самым волхвом, который предупредил голод. Ты не просто копаешь прошлое — ты его меняешь».
Вторая — холодная, научная: «Любое изменение системы в начальных условиях меняет её в дальнейшем. Бабочка, хлопнувшая крыльями, и всё такое. Хочешь — чтобы Москва никогда не встала, как встала? Чтобы все твои любимые памятники, все войны, все открытия — пошли по другой траектории?»
Я посмотрел на экран. На нём был Новгород. Мой город, только на тысячу лет моложе. Я вдруг ясно понял: если сейчас я начну играться в спасителя с опорой на климатические графики, Новгород — этот шумный, живой, пахнущий рыбой и дымом город — может стать совсем другим. Либо выживет сильнее, чем должен был. Либо рухнет раньше.
Знание — это прекрасно. Пока оно остаётся в статьях и докладах. В реальности оно похоже на топор: можно построить дом, можно раскроить кому‑то череп.
И я, очевидно, оказался в ситуации, где придётся выбирать, что рубить.
Продолжение следует...