Только те, кто стоял рядом с цесаревичем в залах Букингемского дворца, знают
истинную причину английской ненависти к нам под Севастополем. Первый еще невидимый выстрел этой войны прозвучал за 15 лет до Крыма, когда мы по приказу государя спешно бросили юную королеву.
Первое, что я услышал, войдя за цесаревичем в зал Сент-Джеймсского дворца, был скрип паркета. Наши сапоги в тишине выдавали нас с головой. Англичане умеют ходить бесшумно, как кошки в чулане. Мы нет.
Я помню это, будто вчера. Май 1839, Лондон, дым из тысяч каминов стоит над крышами даже в ясный день. Мне двадцать шесть лет, я поручик при полковнике Юрьевиче, воспитателе наследника. Моё дело быть рядом и молчать. Носить бумаги, переводить с листа, не путаться под ногами.
Цесаревичу двадцать один. Высокий, с мягким взглядом, с тем особым умением русских Романовых говорить по-французски так, что собеседник забывает, кто перед ним. Он устал. Мы шли через всю Европу с осени, и в Дармштадте он уже выбрал себе невесту, принцессу Марию Гессенскую. Казалось, дело решённое. Но государь велел ехать дальше, в Англию, «для полноты образования».
Полнота вышла такой, что о ней потом не хотели вспоминать.
Королева приняла нас в Виндзоре. Я видел её близко раза три: при представлении, на обеде и на балу. Ростом она была невелика, но держалась так, что это замечалось только потом. Голос ровный, глаза чуть навыкате. Ей было двадцать. Ей только-только перестали говорить, что именно делать, и она всё ещё училась быть королевой.
Они танцевали в первый же вечер. Мазурку, потом вальс. Я стоял у стены с лордом Мельбурном, её премьером, и тот сказал мне вполголоса, на своём французском с ленивой оттяжкой: «Молодость, господин поручик. Дело не терпит свидетелей». Я поклонился и промолчал.
На второй день цесаревич вернулся из Виндзора затемно. Юрьевич ждал его в коридоре со свечой. Разговор был короткий. Я слышал только обрывки: «Семён Алексеевич, не надо», и потом, тише, после паузы: «Вы не понимаете».
Знаете, что врезалось в память крепче всего? Не бал. Не парадный обед. А утро, когда они поехали верхом в парке. Я ехал позади, в десяти саженях, и видел только их спины. Её маленькая фигурка в тёмной амазонке. Его серый мундир. Они ехали рядом, стремя к стремени, и молчали. Молчание это было такое, что его можно было потрогать рукой.
Юрьевич в те дни почти не спал. Писал депеши в Петербург, получал ответы, опять писал. Я видел, как он, склонившись над столом, тёр виски пальцами. Однажды, подавая ему запечатанный пакет из посольства, я спросил, здоров ли он. Он посмотрел на меня снизу вверх и сказал: «Здоров, Алексей Петрович. А вот наследник наш болен. Только болезнь его в Петербурге лечить будут».
Я тогда не понял. Теперь понимаю.
Приказ пришёл в конце мая. Самого письма я не видел, но Юрьевич вышел из кабинета с таким лицом, будто получил похоронную. Государь писал лаконично: визит окончен, ехать в Голландию, оттуда домой. Никакой королевы английской в русском династическом плане быть не могло. Вера другая. Корона, от которой не отказываются. И главное, политика: Петербург с Лондоном играл тогда в молчаливое перетягивание Востока, и родниться с Викторией значило отдать ей слишком много козырей.
Прощальный приём был в Букингемском дворце. Королева держалась хорошо первые четверть часа. Потом я увидел, как у неё задрожал подбородок. Совсем по-девичьи, как у барышни на выпускном балу. Она отвернулась к окну и постояла так, пока фрейлина не подошла и не сказала ей что-то на ухо. Цесаревич поклонился ей. Она подала руку. Он поцеловал. Всё было по этикету, без единой лишней секунды.
На корабле, уже на палубе, когда берег Англии стал серой полоской, наследник подошёл ко мне, облокотился на борт и долго смотрел на воду. Потом сказал, не мне, скорее самому себе: «Знаешь, Алёша, а ведь она меня по-настоящему любила».
Я не ответил. Что ответишь.
В Петербурге всё пошло, как задумано ещё в Дармштадте. Мария Гессенская, крещение в православие, венчание весной сорок первого. Я был в свите, держал свечу, видел лицо наследника. Оно было спокойным. Романовы умеют.
А Виктория через год вышла за Альберта, своего двоюродного брата из Саксен-Кобурга. Говорили, счастливо. Родила детей, многих. Правила долго. Но это я узнал уже потом, по газетам.
Я помню, как в пятьдесят четвёртом году, под Севастополем, где я был уже полковником при штабе, нам попала в руки английская газета. Её привезли с парламентёрским флагом. Там печатали речь королевы в Парламенте по случаю объявления войны России. Я читал её вслух товарищам, переводя с ходу. Слова были твёрдые, холодные, хорошо подобранные. Ни одного лишнего. Так пишут не министры, а люди, у которых с этой страной счёт.
Товарищи слушали и качали головами: вот ведь ненавидит нас, откуда только. А я читал и вспоминал Виндзорский парк, и её маленькую фигуру в тёмной амазонке, и это молчание стремя к стремени.
Окрик из Петербурга долетел в Лондон за три недели. А отозвался через пятнадцать лет, пушечным огнём на Малаховом кургане.
Когда в пятьдесят пятом умер наш государь Николай Павлович и на престол взошёл Александр Николаевич, я подумал: интересно, что она сейчас чувствует. Женщина, королева, почти старуха. Вспомнила ли тот май в Виндзоре. Я так и не узнал.
Один раз, много лет спустя, уже в восьмидесятые, в отставке, я читал в «Русском архиве» воспоминания кого-то из тогдашней английской свиты. Там написали, что молодая королева после нашего отъезда плакала несколько дней и не хотела никого видеть. Я тогда сидел у окна, и за окном шёл мокрый снег, и я долго смотрел на улицу и не мог сообразить, рад я этому или нет.
Бывает, слышу ночью, как половица скрипнет в пустой комнате, и вспоминаю тот первый вечер в Сент-Джеймсе. Скрип русского сапога по английскому паркету. Всё началось с этого. И всё этим же кончилось, в сущности.
Рассказчик — вымышленный персонаж.
Литература: дневники королевы Виктории (издание А. Бенсона и Э. Эшера); С. С. Татищев, «Император Александр II. Его жизнь и царствование», т. 1; E. Longford, «Victoria R. I.»