Сенатский чиновник среднего ранга, снимая копию с очередного указа, едва сдержал вздох. На его столе лежали три официальных документа с тремя совершенно разными государственными орлами. На одном птица поджала крылья и смотрела сразу двумя головами в пол, на втором — растопырила маховые перья, будто курица перед грозой, а на третьем — вообще держала в когтях вместо скипетра какой-то венок. И всё это — в пределах одного ведомства, за один календарный год.
На дворе стоял 1855-й. Империя проиграла Крымскую войну, потеряла флот, но, по иронии судьбы, самую унизительную битву она проигрывала даже не на бастионах Севастополя, а в собственном бюрократическом делопроизводстве.
Россия не имела единого герба. Была идея. Был миф. Был византийский след. Но канона — не было.
Исправить этот «геральдический хаос» предстояло человеку, который по рождению вообще не имел к России никакого отношения, но чей рисунок на следующие шестьдесят лет станет незыблемым лицом государства.
Две головы и полное отсутствие порядка
Чтобы понять масштаб катастрофы, перенесёмся в эпоху Николая I. Вроде бы, «жандарм Европы», порядок, стройность шеренг. Но когда дело доходило до государственного орла, здесь царила настоящая анархия. Изображения двуглавого орла в первой половине XIX века были весьма разнообразными: он мог быть под одной или тремя коронами, держать в лапах скипетр и державу, а мог — венок, молнии (перуны) или факел.
Официально при Николае I было закреплено одновременное существование двух типов государственного орла. Первый, условно «голландский», имел расправленные горизонтально крылья, одну корону и сжимал в лапах скипетр с державой. Второй, «германского» пошиба, задирал крылья вертикально вверх и нёс на себе целую коллекцию титульных гербов: на правом крыле — Казанский, Астраханский и Сибирский, на левом — Польский, Таврический и Финляндский.
Но это была лишь вершина айсберга. В регионах художники и гравёры творили, что хотели. Крылья то поднимались, то опускались, словно птица не могла понять — взлетать ей или садиться на жёрдочку. С точки зрения европейской геральдической науки, Россия выглядела варварской страной. А ухо резало не только ценителям прекрасного. Когда нужно было поставить печать на международный договор, иностранные герольдмейстеры крутили пальцем у виска: «Господа, вы уж определитесь, что у вас там за чудище заморское».
Берлинский след в русской короне
Главным «санитаром» этого геральдического леса назначили барона Бернгарда (в России его звали Борисом Васильевичем) Кёне.
Человек этот был крайне далёк от русской традиции. Уроженец Берлина, Бернгард Карл фон Кёне родился в 1817 году. В Россию он прибыл, уже имея за плечами учёбу в Берлинском и Лейпцигском университетах и степень доктора философии и филологии. С юности он бредил не политикой, а старыми монетами и пыльными гербовниками. В марте 1845 года Кёне получил российское подданство, после чего поступил на службу помощником начальника Первого отделения Императорского Эрмитажа, где занимался археологией, нумизматикой и гербоведением.
Кёне отличался большой научной активностью. Он состоял в переписке с иностранными учёными, его работы были известны на семи языках, он являлся действительным и почётным членом около тридцати иностранных обществ и академий. Именно он основал в Петербурге Археологическо-нумизматическое общество, которое позднее стало называться Императорским Русским Археологическим обществом.
По велению Александра II специально для работы над гербами в Департаменте герольдии Сената создали Гербовое отделение, которое и возглавил барон Кёне. Ему предстояло перекроить главный символ империи.
Кёне подошёл к делу с немецкой педантичностью. Он не собирался изобретать велосипед, а решил просто «причесать» русского орла под общеевропейский стандарт. Реформа продолжалась два года — с 1855-го по 1857-й.
«Он же не туда смотрит!»
Кёне допустил, как казалось ретроградам, непростительное святотатство. До него всадник на груди орла — Святой Георгий Победоносец — скакал влево от зрителя. Кёне же, вооружившись западноевропейскими правилами геральдики, развернул его вправо.
Поднялся шум. Но логика была железной. В классической европейской геральдике геральдически «правая» сторона щита (для того, кто несёт этот щит в бой) для зрителя является левой. То есть, чтобы Георгий скакал вперёд, защищая державу, он должен быть обращён лицом в ту сторону, куда движется воин со щитом.
Кёне навёл порядок и в атрибутах. Он чётко зафиксировал три короны, скипетр и державу. Тип государственного орла был изменён под влиянием германских образцов. Рисунок Малого герба (который и стал визитной карточкой страны) был исполнен художником Александром Фадеевым и высочайше утверждён ещё 8 декабря 1856 года. Этот вариант отличался от предшествующих не только дизайном орла, но и количеством титульных гербов на крыльях.
На правом крыле орла теперь размещались щиты с гербами Казани, Польши, Херсонеса Таврического и объединённый герб Великих княжеств — Киевского, Владимирского и Новгородского. На левом — щиты с гербами Астрахани, Сибири, Грузии и Финляндии.
Одиннадцатое апреля. День, когда Россия обрела лицо
И вот наступило 11 апреля 1857 года по старому стилю — 23 апреля по новому. В этот день Александр II подписал не просто бумажку. Он утвердил весь комплект государственной геральдики. Впервые за сотни лет.
Это была колоссальная работа. В пакет документов вошли: Большой, Средний и Малый государственные гербы. Отдельно — титульные гербы членов императорской фамилии и родовой герб самого императора. Одновременно были утверждены рисунки Большой, Средней и Малой государственных печатей, ковчегов для печатей, а также печатей главных и низших присутственных мест и лиц.
Большой герб представлял собой сложную композицию: в центре — малый герб, а вокруг располагались гербы всех земель, входящих в императорский титул, и дополнительные элементы — щитодержатели, подножие, сень. Средний герб отличался от Большого отсутствием государственной хоругви и шести верхних щитов с соединёнными гербами. Но именно Малый герб — лаконичный, строгий, чёрный двуглавый орёл в золотом поле — стал тем самым символом, который чеканили на монетах, печатали на ассигнациях и вешали над входом в казённые заведения.
Спустя месяц, в мае 1857 года, Сенат опубликовал Указ с подробным описанием новых гербов и жёсткими нормами их употребления. Отныне никакой самодеятельности. Орёл был приведён к единому знаменателю.
Судьба творения Кёне
Рисунок Фадеева продержался недолго в качестве эталонного. В 1882–1883 годах эстафету перехватил академик живописи Адольф Шарлемань (1826–1901) — один из самых известных художников Экспедиции заготовления государственных бумаг, автор эскизов знаменитой «атласной» колоды игральных карт и кредитных билетов. Именно его вариант Большого герба был утверждён императором Александром III 24 июля 1882 года. Малый герб в исполнении Шарлеманя стал классическим и дошёл до 1917 года.
Герб 1857 года оказался невероятно живучим. Он пережил самого Александра II. Пережил контрреформы Александра III. Пережил революцию 1905 года.
В феврале 1917-го орла просто «раздели». По инициативе комиссии с участием Бенуа, Рериха и Билибина с него сбили короны, отобрали скипетр и державу. Это был уже не символ империи, а просто птица. Словно ощипанный воробей, он стал эмблемой Временного правительства, а потом и вовсе исчез на 76 лет, уступив место серпу и молоту.
Ирония судьбы: человек, приведший русскую геральдику к европейским стандартам, сам был иностранцем. Бернгард Кёне умер 17 февраля 1886 года в Вюрцбурге, вдали от созданной им геральдической империи. Его реформа стала плотью и кровью русской государственности, но вряд ли сам барон догадывался, что его педантичный «немецкий орднунг» прослужит России верой и правдой вплоть до крушения монархии.
А спустя ещё семь с лишним десятилетий, в 1993 году, когда Россия вновь оказалась перед выбором символов, взгляды снова устремились в XIX век — к тем самым рисункам, которые родились в тиши кабинетов под скрип баронского пера.
Сегодня мы видим золотого орла, а не чёрного. И без титульных гербов на крыльях. Но это та же самая геральдическая матрица, заложенная 23 апреля 1857 года. Интересно, мог ли себе представить берлинский нумизмат Борис Кёне, что его работа переживёт не только Александра II, но и Советский Союз, и станет основой для герба современной России? Что думаете вы: было ли в этом больше немецкой педантичности или русской исторической судьбы?