Я прожил в том Новгороде ровно три дня.
Этого хватило, чтобы ноги пропитались запахом сырого дерева, а голова — ощущением, что мир без электричества и антибиотиков неудобен, но удивительно живуч. Дети бегали по грязи, как по ковру, бабы таскали воду так, как мой современный спина бы не выдержала, мужчины торговались до хрипоты за каждый мешок зерна.
Голод ещё не пришёл, но его уже начали всерьёз бояться. Купцы, ворча, свозили в намеченные посадником житницы мешки. Старосты записывали на бересте, кто сколько дал. Кто‑то пытался мухлевать, кто‑то сдавал от души — не из благочестия, а потому что «раз сказали — значит, что‑то знают».
Меня уважали на дистанции. К «волхву» ходили за советом насчёт погоды, брака дочери, покупки коровы. Я аккуратно отмалчивался, давая советы только там, где риск был минимален: «Не бери больную корову», «дочке нужен не пьяница», «если небо заволокло с запада — будет дождь, удивительно, правда?».
Планшет я включал всё реже. Экран становился для меня чем‑то вроде соблазна, как бокал вина для запойного. Там — весь мой мир, карты, летописи, фотографии раскопов. Здесь — живые люди, у которых не было возможности нажать «отменить».
На третий день утром меня позвал посадник.
— Ты, волхв, тут у нас как на постой встал, — сказал он. — Слово сказал — за то спасибо. А дальше‑то чего в мыслях имеешь?
Вот хороший вопрос.
В мыслях я имел несколько сценариев.
Первый — остаться. Попробовать прожить жизнь в XI веке, вооружившись знаниями. Может быть, со временем подсказать что‑то полезное: про гигиену, про простейшие прививки, про то, что воду из Волхова лучше кипятить.
Второй — найти способ вернуться. Предпочтительно без дополнительных травм головы.
А третий — самый навязчивый — был вовсе не про хлеб и не про микробы. Он был про Москву.
В моём планшете лежали не только летописи о Новгороде. Там были и материалы по истории Руси в целом. Я прекрасно знал, что через пару веков на роль главного города начнёт выдвигаться Москва, тихий тогдашний угловой посёлок в лесах. Я знал, какие войны будут, какая чехарда с князьями, как постепенно баланс сместится от вольного, шумного Новгорода к более централизованной, собранной Москве.
Историки любят упражняться в «что было бы, если». Если бы Новгород сохранил самостоятельность, если бы не впал в зависимость, если бы не разгром и не «последнее вече». У нас есть статьи, книги, дискуссии.
У меня в руках был теоретический шанс проверить это «если». Стоило только начать мягко толкать сюда, подсказать там, вовремя предупредить о том, о чём не должны знать. У Новгорода были все шансы стать тем самым «центром силы», откуда потом пошла бы уже другая Россия.
И каждый раз, когда эта мысль во мне поднималась, я вспоминал, как Гридя матерился, поскользнувшись на бревне мостовой, как Фома‑купец ругался, пересчитывая мешки, как дети гонялись за курами по двору, и задавал себе простой вопрос:
«Ты правда хочешь сделать этих людей материалом для своего социального эксперимента?»
— В мыслях, — сказал я вслух, — вернуться к себе.
Посадник криво усмехнулся:
— Всяк к себе тянется. А к нам дороги‑то как закручены, сам видишь.
Он помолчал, потом добавил:
— Слышал я, что ты про город наш думу думаешь. О будущих делах, далеких.
Я чуть не подавился воздухом.
— С чего вы взяли?
— Ты ночью во сне говоришь, — спокойно ответил он. — Про князей, про Москву эту твою. Не утаишь, коли храпишь, как медведь.
Чудесно. Попаданец, скомпрометированный собственным храпом.
— И что вы об этом думаете? — спросил я осторожно.
Посадник почесал бороду.
— Думаю, что ежели Бог уготовал Новгороду стоять — будет стоять. Ежели кулак московский нам на голову ляжет — тоже так, видно, надо. Наше дело — сейчас мосты чинить да житницы наполнять. А думать за правнуков… — он пожал плечами. — Я своих детей толком накормить не всегда умею, а ты мне тут про века рассказываешь.
Он неожиданно улыбнулся:
— Хочешь правду, волхв? Нам и без тебя хлопот хватит. Без всяких твоих Москв.
Это было сказано без злобы. Просто факт.
Я вдруг ясно увидел эту простую вещь: людям в XI веке их собственное XI‑е занято по горло. Им хорошо бы пережить ближайшую зиму, не угодить под княжеский гнев, выдать замуж дочь, не обанкротиться на соли и не умереть от воспаления лёгких. Мои разговоры про потенциальное политическое значение будущей Москвы им… мягко говоря, до лампы.
И всё же я спросил, скорее для себя:
— А если я скажу, как сделать так, чтобы Новгород был сильнее всех? Чтобы никогда не пал?
Посадник посмотрел на меня пристально.
— Сильнее всех? — переспросил он. — Был уже один, который сильнее всех хотел быть. Сатана зовут. Плохо кончил.
Он встал, прошёлся по комнате, глядя в окно.
— Слушай, волхв. Ты нам помог. Про голод слово сказал, про житницы — спасибо тебе за то. Но я тебе как старший скажу: не суйся в Божий промысел дальше. Он тебя за бороду прихлопнет, а нам разгребать.
Я вдруг подумал, что если бы на истфаке у нас был курс «Философия истории от посадника Добрыньки», он был бы полезнее многих семинаров.
Вернуться. Это стало мантрой.
Варианта «вызвать техподдержку мироздания» не было. Оставался единственный проверенный способ: упасть там, где упал в прошлый раз.
Я объяснил посаднику, как мог, что хочу «снова лечь на то место», откуда «перешёл сюда». Он посмотрел на меня, как на человека, который собрался в одиночку осушить Волхов, но спорить не стал.
— Ладно, — сказал он. — Гридю с тобой пошлю. Чтоб, если в болото провалишься, хоть кто‑то видел.
Мы пошли к тому самому месту — к раскопам, только теперь ещё сырым, свежим, без моих брезентов и нивелиров. Планшет я держал в руках. Заряд показывал 62%. Забавно: три дня в XI веке, а ощущение, что я на полевых работах без розетки.
У углубления в земле, где меня когда‑то нашёл Гридя, я остановился.
— Ну, давай, волхв, — буркнул он. — Ложись. Только предупреждаю: если останешься тут валяться как дохлый бобёр, я тебя в город тащить не стану.
— И не надо, — сказал я. — Если всё получится, меня здесь не будет.
Я лёг на землю. Закрыл глаза. Вспомнил запах глины современного раскопа, голос Тамары Игоревны, ругань студентов, гудение трассы за посадкой.
— Эй, мироздание, — пробормотал я. — Я, конечно, всё понимаю… но, может, мне всё‑таки домой? У меня там кандидатская не защищена.И, не знаю почему, на всякий случай добавил:
— Спасибо за Новгород.
В этот момент планшет в руках коротко вибрировал. Как тогда, в первый раз. Земля подо мной дрогнула. В ушах завыло, как в самолётной турбулентности, только гораздо плотнее. Я судорожно вцепился в девайс и успел услышать голос Гриди:
— Эй! Ты чего это…
И всё.
Я лежал на спине, глядя в серое небо. Надо мной нависло лицо Тамары Игоревны.
— Стас. Стас! Жив? Ты чего в шурф свалился, балда?
Я моргнул. В нос ударил знакомый запах: дизель, мокрый брезент, «Балтика» от вчерашнего костра. За спиной гудела трасса. Где‑то спорили студенты: «Говорю тебе, этот слой — поздушка, не крути».
Я сел. Земля подо мной была моя, родная, XXI век. На краю шурфа стояла бригада, с любопытством глядя на меня.
— Как это он? — спросил кто‑то. — Просто стоял и… грохнулся.
— Сотрясение, наверно, — отрезала Тамара Игоревна. — В медпункт его. И планшет не разбейте, за него я лично голову оторву.
Я машинально посмотрел на руки. Планшет был цел. Экран — покрыт пылью. Заряд — 61%. Время — на три минуты позже, чем я помнил.
— Ты как? — тихо спросила начальница, когда народ разошёлся. — Голова кружится?
— Кружится, — честно сказал я. — Но это временно.
— Ещё бы, — вздохнула она. — Вообще, Стас, я, конечно, понимаю, что ты историей живёшь, но не до такой же степени, чтобы от неё падать в обморок.
Я улыбнулся. Очень глупо, наверное, с точки зрения человека, который едва не прописался в XI веке.
Когда меня отпустили отдыхать в палатку, я первым делом достал планшет. Сердце стучало, как после бега по бревенчатой мостовой.
Открыл карту Новгорода XI века. Всё на месте. Открыл файл с летописью.
Пролистал к тому самому году.
«…и бысть гладъ мал во Великомъ Новѣгородѣ, и раздаша житница градская хлеб нуждающимся, и не умроша людие множае».
Этой фразы точно не было в той версии, что я скачивал из академической базы. Впрочем, кто теперь это докажет?
Я сидел над экраном, как чтец над замысловатой загадкой.
Новгород — всё там же на страницах других летописи: вече, усобицы, ханские ярлыки, конфликт с Москвой. Спорная «свобода» новгородцев, потом — падение. Ничего радикально не изменилось. Москва всё так же вырастала из своих болот, чтобы стать столицей.
Моя маленькая «кисть истории» добавила к огромной картине только мазок: год, когда кто‑то вовремя отвёл зерно в городские житницы. И кто‑то не умер.
Знание против судьбы. Кто выиграл?
Мне почему‑то показалось, что это был не бой, а разговор. Я чуток громче сказал: «Эй, там, в XI веке, можно сделать вот так». А судьба приподняла бровь, сказала: «Ну, ладно. В рамках общей картины — допустимо».
Я выключил планшет. Потёр глаза. В голову лезло лицо посадника, хмыканье Гриди, запах дыма в новгородском доме.
Что делать дальше? Написать статью «Личный опыт точечного вмешательства в прошлое»? Выложить в блог: «Тестировал Новгород XI века, делюсь лайфхаками»?
Ни один рецензент это не пропустит, даже если я приложу к статье скрин летописи. А если и пропустит — отправят к психиатру, а не на защиту.
Оставался один очевидный выход.
Написать… роман.
Не научный труд, не доклад. Историю. С вымышленным Стасом, вымышленным посадником и, разумеется, с художественным вымыслом. В которой один молодой «копатель земель» попадает в Новгород Ярослава Мудрого с полностью заряженным планшетом, где скачаны карты и летописи. Его принимают за волхва. Он думает, что может всё изменить. А в итоге понимает, что максимум, что ему дано — подсказать, где поставить житницу.
Историки будут спорить, фанаты фэнтези — искать нестыковки, студенты — цитировать в мемах.
А настоящие новгородцы XI века так и останутся там, по ту сторону слоя, живущие своей жизнью, в которой голод в тот год стал «малым».
Я открыл новый документ и напечатал:
«Часть первая. Как не надо заходить в раскопку».
Улыбнулся.
— Ну что, Новгород, — сказал я тихо. — Второй заход. На этот раз — с чувством, с юмором, без вмешательства в судьбу.
Планшет послушно подсветил белый экран. За палаткой шумела наша современная цивилизация. А где‑то за тысячей лет от меня по прямой всё ещё спорили на вече, ругались в торгу и таскали мешки в житницы.
И это было… честно.
Я не спас мир. Не переназначил столицу. Не устроил Новгородскую империю.
Я только один раз сказал людям: «Ребята, спрячьте хлеб на зиму».
И, возможно, для исторического фэнтези этого более чем достаточно.