Они не говорили о том поцелуе три дня.
Илья замкнулся — не агрессивно, как раньше, а глухо, болезненно. Он разрешал Олесе делать уколы, кормить себя, даже мыть голову в специальном кресле, но взгляд отводил. И не прикасался. Ни разу.
Олеся делала вид, что ничего не случилось. Поправляла подушки, читала вслух чуть более бодрым голосом, смеялась над своими же шутками в пустоту. А ночью в своей комнате — отдельной, на первом этаже — лежала и смотрела в потолок.
Ты влюбилась в пациента, идиотка, — думала она. — За это с работы выгоняют. И правильно делают.
На четвёртый день Илья сказал:
— Я хочу на улицу.
— Хорошо, — кивнула она. — Сейчас соберу сумку.
— Нет. Один.
Олеся замерла.
— В смысле — один? Ты не сможешь…
— Я два года не мог, — перебил он жёстко. — А теперь хочу попробовать. Коляска электрическая. Двор огорожен. Я не умру.
— Илья, если ты упадёшь…
— Тогда упаду. — Он впервые за несколько дней посмотрел ей прямо в глаза. — Ты не будешь вечно рядом, Олесь. И я должен знать, что могу… сам. Хотя бы выехать к чёртову пруду.
Она хотела возразить, но осеклась. Потому что поняла: это не каприз. Это мужское, больное, отчаянное желание вернуть себе хоть каплю контроля. Если она сейчас скажет «нет», он закроется навсегда.
— Час, — сказала она, отступая. — У тебя есть час. В карман куртки я положу кнопку экстренного вызова. Если нажмёшь — я прибегу. Даже если ты просто испугаешься.
— Договорились.
Она смотрела, как он выезжает из дома — медленно, неуверенно, сжимая джойстик так, что побелели костяшки. Коляска вильнула на пандусе, и у Олеси сердце ушло в пятки, но Илья выровнялся. И покатил к пруду.
Она села на крыльцо и закурила — привычка, от которой обещала отказаться, но сейчас было не до обещаний.
Через сорок минут кнопка не сработала. Зато на телефон пришло сообщение:
«Приходи. Тут утка. Она на меня орёт. Я не знаю, что делать».
Олеся расхохоталась — громко, взахлёб, так, что выронила сигарету. И побежала к пруду.
---
Утка действительно орала. Серая, наглая, она стояла прямо перед коляской Ильи и шипела, как змея. Рядом ковыляли утята. Илья замер с выражением человека, которого только что ограбили инопланетяне.
— Это мамаша, — выдохнула Олеся, подходя. — Она гнездо защищает. Не видишь, что ли?
— Откуда мне знать про уток? — огрызнулся он, но в голосе уже не было прежней колючести. — Я в гонках, блин, разбираюсь.
— А теперь будешь разбираться в утках. — Она села на траву рядом с коляской. — Смотри: если медленно откатиться назад, не глядя ей в глаза, она успокоится.
— Я не умею пятиться на коляске.
— Научишься.
Илья сделал неуклюжую попытку. Коляска дёрнулась, заехала колесом в ямку, и он выругался сквозь зубы. Олеся не стала помогать. Она сидела и смотрела, как он борется с техникой, с гравием, с собственной беспомощностью — и по капле выдавливает из себя то, что осталось от прежнего, гордого, несгибаемого Ильи.
Утка, потеряв интерес, увела утят в камыши.
— Получилось, — тихо сказал он. — Сам.
— Да, — улыбнулась Олеся. — Сам.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты поэтому не пришла? Когда я написал?
— Ты написал через сорок минут. Я ждала, когда ты вызовешь по-настоящему. Или справишься сам.
— Жёстко ты.
— Так надо. — Она поднялась, отряхнула джинсы. — Поехали в дом. Тебе массаж нужен.
— Олесь.
— М?
— Тот поцелуй… — Он запнулся, покраснел — взрослый мужик, бывший гонщик, а покраснел как мальчишка. — Я не из жалости. И не потому, что ты единственная женщина, которая меня видит без штанов. Ты… другая. Ты не боишься меня таким.
Она замерла. Ветер трепал её выбившиеся из пучка волосы, и она вдруг почувствовала, что сейчас заплачет — от злости, от нежности, от невозможности всё это остановить.
— Илья, — сказала она медленно. — Мы не можем. Твой отчим нанял меня. Это… это контракт. Профессиональная этика. И потом, ты не знаешь меня настоящую. Ты знаешь ту, которая делает массаж и читает книги.
— А ты дай мне шанс узнать, — просто ответил он. — Сними форму сиделки. Побудь просто женщиной. Хотя бы на вечер.
Олеся закрыла глаза. Перед глазами стояло лицо матери — усталое, больное, но улыбающееся: «Дочка, ты слишком много думаешь о долгах. А о счастье подумать не хочешь?»
— Хорошо, — выдохнула она. — Один вечер. Без уколов, без графиков, без «Илья, вам пора пить таблетки». Просто ужин. Я приготовлю.
— Договорились, — повторил он, и в его улыбке впервые замаячило что-то мальчишеское, светлое.
---
Вечер начался с того, что Олеся полтора часа выбирала платье.
У неё их было три: одно чёрное, с похорон матери; одно клетчатое, домашнее; и одно лёгкое, сиреневое, которое она купила три года назад на распродаже и ни разу не надела. Сиреневое.
Она смотрела на себя в зеркало ванной — непривычно, с распущенными волосами, без медицинского халата — и не узнавала.
— С ума сошла, — прошептала она. — Совсем с ума.
В столовую она спустилась с бутылкой белого вина (Родион Сергеевич оставил бар в их распоряжение) и салатом, который готовила четыре раза, потому что первый был слишком простой, второй — слишком сложный, третий она сожгла.
Илья сидел за столом — в коляске, но в чистой рубашке, с аккуратно зачёсанными волосами. Горничная помогла ему переодеться, Олеся знала. Но всё равно сердце ёкнуло.
— Ты красивая, — сказал он без всякого смущения. — Я и забыл, что так бывает.
— Ты тоже ничего, — ответила она, ставя бокалы. — Для инвалида.
Он усмехнулся.
— Не жалеешь?
— А ты бы хотел, чтобы жалела?
— Нет. Жалость хуже пощёчины.
— Вот и договорились.
Они пили вино, ели салат — он сам, без её помощи, только пальцы слегка дрожали, когда подносил вилку ко рту. Говорили ни о чём и обо всём. О том, как он разбился — мокрый асфальт, встречка, полёт через руль, тишина после удара. О том, как она хоронила мать — одна, без денег, без родных. О том, что они оба ненавидят варёный лук и любят старые фильмы.
А потом он сказал:
— Я хочу тебя поцеловать. Не как тогда — взахлёб, от отчаяния. А как мужчина целует женщину, которая ему нравится. Можно?
Олеся обошла стол, села на корточки рядом с его коляской и сама притянула его за шею.
Поцелуй был долгим, тёплым, без надрыва. Пахло от него дорогим гелем для душа и чем-то своим, горьковатым, что бывает только у тех, кто долго болел.
— Я не знаю, что будет дальше, — шепнула она ему в губы. — Но сейчас… сейчас я никуда не уйду.
— Оставайся, — ответил он. — Не как сиделка. Как… моя. Насовсем.
Она хотела ответить, но в этот момент в дверях столовой раздался кашель.
Они обернулись. На пороге стоял Родион Сергеевич — не в костюме, а в свитере и домашних тапках, с папкой в руках. Выглядел он так, будто его только что сбил автобус.
— Простите, что прерываю, — сказал он глухо. — Но есть разговор. Серьёзный. И касается он вас обоих.
— Что-то случилось? — Илья напрягся, его рука на подлокотнике коляски сжалась в кулак. — С отчимом всё в порядке?
— Родион Сергеевич, вы меня пугаете, — призналась Олеся, поднимаясь с колен.
Родион Сергеевич положил папку на стол. На ней было написано: «Договор о найме сиделки с дополнительными обязательствами. Олеся В.».
— Ты не сиделка, — сказал он, глядя на Олесю. — И никогда ею не была.
У Олеси похолодели пальцы.
— Что?
— Вы — психолог, специалист по кризисной реабилитации. С красным дипломом, с пятью годами стажа в центре «Перелом». Ваше резюме — легенда. Медицинские навыки — настоящие, потому что без них нельзя. Но основная ваша работа была не ухаживать за телом. А возвращать душу.
Илья медленно перевёл взгляд на Олесю.
— Это правда?
Она молчала. Долго. Потом кивнула — один раз, резко.
— Да.
— Ты… — голос его сел. — Ты меня лечила? Всё это время? Поцелуи, утка, ужин — это была терапия?
— Нет! — выкрикнула она, и впервые за всё время её голос дрогнул. — В начале — да. Я пришла как психолог. Родион Сергеевич нанял меня, потому что обычные сиделки не справлялись. Он хотел, чтобы я притворилась женой, создала эмоциональную привязанность, вытащила тебя из ямы.
— И ты согласилась, — прошептал Илья. — За деньги.
— За деньги, — эхом отозвалась Олеся. — Да. Я согласилась. Потому что у меня не было выбора. Потому что долги, потому что… Но я не знала, что будет вот так. Я не знала, что ты…
— Что я — человек? — горько усмехнулся он.
— Что я тебя полюблю, — сказала она. — По-настоящему. Не по контракту. Не по заданию. Вопреки.
В столовой повисла тишина. Родион Сергеевич молчал, глядя в окно. Илья смотрел на свои руки, лежащие на одеяле.
— Уходи, — сказал он наконец. — Пожалуйста. Просто уйди.
— Илья…
— Я сказал — уйди! — Он ударил кулаком по столу, бокал опрокинулся, вино разлилось по скатерти красным пятном. — Ты играла моими чувствами! Ты делала это за зарплату! Каждое «доброе утро», каждая чёртова книга вслух, каждый раз, когда ты поправляла мне подушку — это была работа. Ты — наёмный работник, который решил, что имеет право влюбиться в объект своего контракта. Убирайся.
Олеся не заплакала. Она медленно выпрямилась, поправила сиреневое платье — такое неуместное теперь — и посмотрела на Родиона Сергеевича.
— Вы знали, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Знали, что я влюблюсь. Знали, что он влюбится. Это была ваша… двойная игра.
— Это была последняя надежда, — ответил тот устало. — Если бы я сказал правду, он бы вас не принял. Если бы вы знали правду, вы бы не смогли играть искренне. Я поставил на живые чувства. И проиграл.
— Нет, — сказал Илья, и голос его вдруг стал ледяным. — Это я проиграл. Дважды. Сначала аварию. Теперь — доверие.
Он развернул коляску и поехал к выходу. У двери замер.
— Олеся. — Он не обернулся. — Вы хороший психолог. Правда. Я почти поверил, что могу быть кому-то нужен. Передайте это своему начальству. Отчёт я подпишу.
Дверь за ним закрылась.
Олеся стояла посреди разлитого вина, в сиреневом платье, с разбитым сердцем. И только тогда позволила себе заплакать — тихо, по-бабьи, закрыв лицо ладонями.
Родион Сергеевич подошёл и положил руку ей на плечо.
— Я всё исправлю, — сказал он. — Не сейчас. Но когда-нибудь. Обещаю.
— Не надо ничего исправлять, — выдохнула Олеся сквозь слёзы. — Вы не понимаете. Я действительно люблю его. Не как пациент. Как мужчину. И теперь я осталась без работы, без него и без права даже попрощаться по-человечески.
Она сняла платье — прямо при нём, оставшись в майке и трусах, не стесняясь, потому что стыд уже кончился — надела джинсы и футболку, собрала рюкзак.
— Зарплату переведите на карту, — сказала она на прощание. — И наймите ему нормальную сиделку. Без подвоха.
Она ушла в ночь, не оглядываясь. А наверху, в тёмной спальне, Илья сидел в коляске у окна и смотрел, как её фигура удаляется по аллее, пока не растворилась за воротами.
— Дурак, — сказал он себе. — Ты — дурак, Илья.
Он не спал всю ночь. А утром на подушке нашел листок, вырванный из медицинского блокнота, который Олеся забыла в суматохе.
Почерк был мелкий, торопливый:
«Я не играла. Честно. Клянусь мамой. Если сможешь простить — напиши. Нет — я пойму. Но знать будешь: тот парень у пруда, который боялся утки, — он мне нужен. Не как пациент. Как воздух. О.»
Илья сжал листок в кулаке, разжал. Посмотрел на телефон, который лежал на тумбочке.
И не позвонил.
А Олеся в съёмной квартире, где пахло чужими обоями и одиночеством, ждала три дня. На четвёртый — убрала телефон в ящик. И пошла искать новую работу.
---
Финал этой истории наступил ровно через полгода.
Олеся работала в хосписе. Сутки через трое, копеечная зарплата, тяжёлые больные, которые умирали чаще, чем выздоравливали. Она не ждала чуда. Она даже перестала проверять почту — ту, на которую когда-то пришло письмо с приглашением на «особое задание».
В тот вечер она дежурила в палате, где лежал тихий старик с раком лёгких. У него не было родных, и Олеся читала ему вслух — по привычке, уже не замечая этого.
— Барышня, — прошептал старик, перебивая её на середине главы. — Там к вам пришли.
— Ко мне? — удивилась она. — Кто?
— А я откуда знаю? Мужчина на коляске. Говорит, по очень важному делу. И розы привёз. Много.
Олеся выронила книгу.
Она вышла в коридор — и замерла.
Илья сидел в новой, лёгкой коляске, в руках держал огромный букет алых роз. Рядом стоял Родион Сергеевич — без папок, без делового вида, просто смущённый пожилой мужчина.
— Ты… — начала Олеся и замолчала, потому что горло перехватило.
— Я прошёл реабилитацию, — сказал Илья. — Настоящую. Без психологических игр. Научился ездить на коляске, даже на пандусах. Руки стали сильнее. И ещё я научился одному — прощать.
— Илья, я…
— Дай договорить. — Он подкатил ближе. — Ты меня обманула. Да. Ты работала по контракту. Да. Но знаешь, что я понял за эти полгода? Что люди вообще всё время друг друга обманывают. Красивые слова. Обещания, которые не сдерживают. А ты… ты врала, но при этом ночами сидела рядом, когда у меня болело. Ты вытирала мне слёзы, которые я не хотел показывать. Ты дралась с моей гордостью, как с врагом. И если это не любовь — то я не знаю, что это.
Олеся всхлипнула — некрасиво, громко, как ребёнок.
— Я тебя люблю, — сказала она. — Настоящего. Злого, обидчивого, сломанного — и живого. Я люблю тебя, Илья. И плевать, кто кого нанял.
— А я тебя люблю, — ответил он. — И плевать, кто ты по профессии. Психолог, сиделка, космонавт. Ты — моя. И я хочу, чтобы это не было фикцией.
Он протянул руку. Олеся опустилась на колени рядом с коляской, взяла её — холодную, тонкую, с твёрдыми мозолями от тренировок — и прижалась щекой.
— Я согласна, — прошептала она.
Родион Сергеевич деликатно откашлялся.
— Я, кажется, должен извиниться, — сказал он. — За манипуляции. За ложь. За…
— За то, что свели нас вместе? — усмехнулась Олеся сквозь слёзы. — Знаете, Родион Сергеевич, иногда ложь бывает во благо. Но больше так не делайте.
— Обещаю, — серьёзно кивнул он. — Следующую невестку буду искать без контракта.
Илья засмеялся — свободно, громко, и в этом смехе не было ни боли, ни горечи.
— Поехали домой, — сказал он Олесе. — Я хочу, чтобы ты снова читала мне вслух. И чтобы мы вместе ругались с утками.
— А работа? — спросила она, кивая на хоспис.
— Уволишься. Я теперь богатый, между прочим. Отчим половину бизнеса переписал. Содержу психолога в сиреневом платье.
— Нахал, — улыбнулась она.
— Твоя нахал.
Она встала, взялась за ручку его коляски — но не сзади, а рядом, идя вровень.
— Тогда веди, — сказала она. — Куда скажешь.
Илья развернул коляску, и они поехали к выходу — вместе, медленно, преодолевая каждый порожек, каждый сантиметр пути. Впереди была жизнь — без контрактов, без ролей, без фиктивных статусов. Просто жизнь. С ним.
Старик из палаты смотрел им вслед, качал головой и улыбался в усы.
— А говорили, чудес не бывает, — прошептал он и закрыл глаза, чтобы немного помечтать.
Чудеса случались. Даже в хосписах. Даже в сиреневых платьях. Даже с теми, кто давно перестал верить.
Вот продолжение — финальная, самая длинная глава этой истории. Эпилог, который ставит точку, но оставляет тёплый свет.
---
Эпилог. Двадцать лет спустя
Вера закончила медицинский университет. С красным дипломом, с горящими глазами и с женихом-ортопедом, которого звали, как ни странно, тоже Илья.
— Ты специально, да? — спросила Олеся, когда дочь впервые привела его в дом.
— Мам, ну совпадение, — отмахнулась Вера, но покраснела.
Старый Илья — её отец — сидел в кресле у камина и рассматривал парня с пристрастием. Тот был высокий, широкоплечий, с улыбкой до ушей и руками, которые привыкли держать не только гантели, но и скальпель.
— Ортопед? — переспросил Илья-старший. — Ну, хоть не гонщик.
— Папа! — возмутилась Вера.
— Я шучу. — Он протянул руку будущему зятю. — Смотри у меня. Если сделаешь дочь несчастной — я хоть и в коляске, но у меня отчим с ружьём до сих пор.
Родион Сергеевич, которому уже было под восемьдесят, дремал в соседнем кресле, но тут открыл один глаз и зловеще кивнул. Шутки про ружьё он воспринимал всерьёз.
Олеся смотрела на эту картину и не верила, что всё это — её жизнь.
Двадцать лет. Двадцать лет с того самого собеседования, где она услышала безумное «фиктивная жена для неходячего пасынка». Двадцать лет ссор, примирений, бессонных ночей над Верой, которая росла крепкой и дерзкой, как её отец. Двадцать лет массажей по вечерам, чтения вслух, утки, которая давно умерла, но её место заняла новая — такая же наглая.
Она не пожалела ни разу.
Даже когда Илья впадал в депрессию — редко, но бывало. Даже когда врачи говорили, что его ноги никогда не оживут. Даже когда она сама чуть не умерла от воспаления лёгких, а он сидел рядом с коляской и держал её за руку трое суток без сна.
— Что ты смотришь? — спросил Илья, заметив её взгляд. — Платье новое? Мне нравится.
— Я смотрю на нашу дочь, — ответила Олеся. — Она выходит замуж.
— Ты плачешь?
— Немножко.
— Иди сюда.
Она подошла, села на подлокотник его кресла. Он обнял её — руки уже не те, что двадцать лет назад, слабее, но всё такие же тёплые.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я иногда думаю: а что, если бы ты тогда ушла? Ну, в тот первый день, когда я на тебя орал.
— Я бы не ушла. Мне нужны были деньги.
— Сейчас уже можешь не врать.
Она помолчала.
— Я бы не ушла, потому что ты был красивый. Даже злой. Даже в коляске. Я увидела твои глаза и поняла: этот человек стоит того, чтобы его спасать.
— Ты меня спасла, — прошептал он. — От меня самого.
В комнату вошла Вера с женихом. Молодой Илья держал за руки тёщу и тёстя — Олесю и старшего Илью — и сказал:
— Я обещаю заботиться о вашей дочери. Даже если она будет шипеть как утка.
— А вот это обидно! — возмутилась Вера, и все засмеялись.
---
Свадьбу решили играть там же, в саду. Старые яблони разрослись, беседку перекрасили трижды, но аллея та же. И пруд тот же. И утки — уже правнучки той самой.
Олеся помогала готовиться. Она гладила фату, вспоминала своё сиреневое платье, которое давно висело в шкафу как реликвия. Иногда она его надевала — например, на годовщину. Илья смотрел и говорил: «Ты всё такая же».
Она не была такой же. Морщины у глаз, седые волосы, усталость, которая накапливается за двадцать лет ухода за больным мужем и работы психологом. Но он смотрел так, будто она была королевой.
— Мам, — сказала Вера перед выходом. — А ты не жалеешь, что связала жизнь с папой? Ну, правда.
— Спрашиваешь, — усмехнулась Олеся. — Ни дня. Он научил меня главному.
— Чему?
— Что если человек тебя любит — он будет каждый день доказывать это делом. Не словами. Не розами. А тем, что не сдаётся. Ради тебя.
Вера обняла её. Заплакала. Размазала тушь.
— Мам, я тебя люблю.
— И я тебя, глупая. Иди уже, жених заждался.
Церемония была короткой. Родион Сергеевич не смог приехать — здоровье уже не то, но прислал видеообращение, где плакал и желал молодым «такой же любви, как у этих двух сумасшедших». Вера и молодой Илья смеялись, а Олеся сжала руку мужа.
— Слышал? Сумасшедшие.
— Я знаю. — Он поцеловал её в висок. — Это ты виновата.
После свадьбы, когда гости разъехались, они остались вдвоём на веранде. Старые, седые, уставшие. Но счастливые.
— Илья, — сказала Олеся.
— М?
— А помнишь, ты хотел меня поцеловать в первый раз? У пруда. С уткой.
— Помню. Дрожал как осиновый лист.
— А теперь?
Он повернулся к ней, притянул за затылок — так же, как тогда, только теперь руки дрожали не от страха, а от возраста.
— Теперь я целую тебя каждый день, — сказал он. — И каждый раз как первый.
Она закрыла глаза. В саду пахло яблоками и мятой. Где-то в доме заснула счастливая Вера. А где-то там, в городе, сидел в своём кабинете Родион Сергеевич и смотрел на старые фотографии.
Олеся сидела у окна хосписа. Теперь уже не как работник, а как посетитель.
Перед ней на кровати лежал Илья. Это была уже четвёртая больница за два года, и врачи разводили руками: сердце, изношенное перегрузками, давними травмами, бессонными ночами. Коляска стояла у стены — он уже не мог в ней сидеть подолгу.
— Олесь, — прошептал он. — Ты здесь?
— Здесь. Я всегда здесь.
— Странно… я не чувствую ног. Совсем. Даже тех фантомных болей.
— Тебе не нужны ноги, Илья. Ты и без них — самый сильный человек, которого я знаю.
Он улыбнулся — бледно, но тепло.
— Ты меня обманула тогда, на собеседовании.
— Обманула.
— Сказала, что не будешь жалеть. А жалела. По ночам. Я слышал.
— Немножко. Но не тебя. Себя. Что так поздно тебя нашла.
— Рано, — сказал он. — Мы нашли друг друга ровно тогда, когда нужно. Я был ещё достаточно злой, чтобы не сдаться. А ты — достаточно отчаянная, чтобы не уйти.
Она заплакала — тихо, чтобы он не слышал. Но он слышал. Он всегда слышал.
— Олесь.
— Да?
— Дай руку.
Она дала. Он сжал её — слабо, но крепко.
— Спасибо тебе. За утку. За Веру. За то, что читала мне вслух. За… жизнь.
— Не смей прощаться, — сказала она резко.
— Я не прощаюсь. Я просто… говорю спасибо.
Он закрыл глаза. Его дыхание стало ровным и тихим. Олеся сидела, держа его за руку, и смотрела в окно. За окном садилось солнце, и пруд за хосписом был совсем как тот, у их дома. И по воде плавали утки.
Она не позвала врача. Она знала, что врачи бессильны. Она сама была психологом и знала, когда человек решает уйти — он уходит, независимо от капельниц и аппаратов.
Через час он открыл глаза.
— Олесь.
Она вздрогнула.
— Я тут… видел кое-что. — Он усмехнулся. — Там есть утки. И яблони. И коляска, только уже не нужна. Я хожу. Представляешь?
— Представляю, — прошептала она сквозь слёзы. — Ты всегда ходил. В моём сердце.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Ещё раз. На прощание.
— Я люблю тебя. Навсегда.
Он улыбнулся в последний раз. И закрыл глаза уже навсегда.
---
Олеся похоронила его на холме, откуда виден пруд. Вера прилетела из другого города с мужем и маленьким сыном, которого назвали Ильёй. Родион Сергеевич пережил пасынка всего на месяц — как будто ждал, чтобы убедиться, что Олеся не останется одна.
Она осталась одна. Но не пустая.
В доме у пруда теперь жила Вера с семьёй. Олеся перебралась в маленькую комнату на первом этаже — ту самую, где когда-то ночевала после своих первых дежурств.
Она каждый день выходила к пруду, кормила уток и разговаривала с Ильёй. Не вслух — мысленно. Рассказывала, как растёт внук, как цветут яблони, как Вера научилась печь сырники в точности как он любил.
Через пять лет после его смерти она взяла в руки старую папку, которую когда-то передал ей Родион Сергеевич. Там лежал «Договор о найме сиделки с дополнительными обязательствами». Пожелтевший, с её дрожащей подписью.
Олеся достала ручку, написала на полях:
«Обязательства выполнены. С любовью, на всю жизнь. Ваша фиктивная, а потом самая настоящая жена».
И положила папку обратно в сейф.
На следующий день она надела сиреневое платье — то самое, которое хранила тридцать лет. Села в старое кресло на веранде, взяла книгу — ту самую, фантастику, которую читала Илье в первую неделю. Открыла на заложенной странице.
И начала читать вслух.
На всякий случай. Если он вдруг где-то там, в мире, где сбываются мечты, — слушает.
Утка на пруду крякнула. Внук Илья засмеялся в доме. Яблоки падали на траву.
И мир был прекрасен, потому что в нём когда-то жила любовь. Настоящая. Не по контракту.
Конец. Уже навсегда.