Хрупкая, с прозрачной бледной кожей и тяжелой копной прямых огненно-рыжих волос, Агата выделялась среди деревенских баб какой-то нездешней, пугающей красотой.
Ее муж, Степан, бывший вальщик леса, а ныне беспробудный пьяница, каждый вечер устраивал одно и то же представление. Набравшись дешевой водки, он вваливался в избу, грохал тяжелым кулаком по столу и рычал: «Агатка, а ну иди сюда!»
Тихо побить жену в четырех стенах ему было мало. Душа требовала размаха и зрителей. Намотав рыжие пряди на кулак, он волок тонкую жену через весь двор на улицу, к общественному колодцу. Бросал ее прямо в грязь или снег, в порванном платье, с разбитым лицом, и закуривал, наслаждаясь оханьем сбежавшихся соседок.
Защитники, впрочем, находились всегда. Местная почтальонка, грузная тетка Зина, не раздумывая, лупила Степана по хребту тяжелой брезентовой сумкой с письмами, бесстрашно матеря изверга на всю улицу. Получив пару увесистых ударов бляхой, Степан отступал, грязно ругался и уходил прочь, но стоило Зине скрыться, как он настигал бредущую домой Агату и снова гнал ее пинками.
Но если на крыльцо соседнего дома выходил кузнец Макар, расправа заканчивалась в ту же секунду. Огромному Макару достаточно было просто кашлянуть и хмуро сдвинуть брови. Степан тут же отпускал жену и, ссутулившись, семенил к своей калитке. Он прекрасно помнил, как пару лет назад Макар, устав от его криков, молча взял его за шиворот и окунул с головой в ледяную прорубь, продержав там ровно столько, чтобы хмель выветрился вместе со спесью. Связываться с кузнецом дураков не было.
Почему другие мужики не ставили Степана на место? В молодости он был первым богатырем на лесосеке, но водка сожрала его изнутри. В свои тридцать с небольшим он обрюзг, поседел и ссохся.
Агату он приметил еще девчонкой. Была в ней какая-то дикая, лесная грация. Она знала каждую травинку в тайге, умела заговаривать кровь и варила такие мази, за которыми к ней тайком ходила вся деревня. Ближайший фельдшерский пункт был за рекой, весной не доберешься, так что Агата заменяла всем врачей.
А как она роды принимала! Зайдет в баню к роженице, руки колодезной водой ополоснет, пошепчет что-то ласковое, погладит по животу — и боль как рукой снимает. И всегда ребеночек здоровым на свет появлялся. Посмотрит Агата на крошечную младенческую пятку и сразу матери скажет: «От воды его береги в отрочестве» или «К железу его тянуть будет». Только про то, сколько кому жить отмерено, молчала, хотя деревенские шептались, что и это ей ведомо.
Агата была не просто знахаркой. Она родилась ведьмой.
В их роду этот дар передавался по женской линии. Мать Агаты, Дарья, пыталась сломать судьбу. «Не буду я с травами шептаться да косые взгляды ловить!» — крикнула она своей матери в юности и выскочила замуж за первого встречного сплавщика, лишь бы уйти из дома. Жили они тихо, родили дочку.
Но от судьбы не уйдешь. Когда старая бабка впервые взяла на руки новорожденную рыжеволосую внучку, она удовлетворенно усмехнулась. С тех пор бабка стала дневать и ночевать в их доме. Она купала маленькую Агату в отварах полыни и чабреца, что-то бормотала ей на ухо, а девочка тянула к ней ручки и улыбалась.
Агата осталась сиротой в семь лет — родители сгорели в лесном пожаре, пытаясь спасти колхозную технику. Бабка забрала девочку к себе и передала ей всю свою науку. Грамоте Агата так и не выучилась, вместо подписи ставила крестик, зато язык леса понимала лучше человеческого.
Когда Степан посватался, старая бабка, уже почти не встававшая с печи, легко дала согласие. Хозяйство сыпалось, нужен был мужик, чтобы крышу перекрыть да дров наколоть. Степан тогда был работящим, дом быстро привел в порядок. Зажили они мирно.
А через год приехал с Севера двоюродный брат Степана — Игнат, моряк торгового флота. Статный, с обветренным лицом и смешливыми глазами. Как посмотрел он на Агату, так она и выронила чугунок из рук. Игнат погостил неделю, починил им забор, а на восьмую ночь исчез. Вместе с Агатой.
Степан от ярости топором изрубил в щепки ее прялку, а потом запил так, что чертям тошно стало.
Прошло полтора года. В один из промозглых ноябрьских дней калитка скрипнула, и на пороге появилась исхудавшая Агата. На руках она держала замотанного в шаль младенца. Налюбилась. Надышалась своим счастьем.
Вернулась она потому, что Игната больше не было. Их судно попало в жестокий шторм в Баренцевом море и пошло ко дну со всей командой. Это были самые счастливые месяцы в ее жизни, за которые теперь предстояло расплачиваться до конца дней.
Степан принял ее обратно, но с тех пор начал бить смертным боем. Сына Игната он ненавидел, называл не иначе как «морячком», но куском хлеба не попрекал. Агата не защищалась. Ни разу не подняла руку, чтобы отвести удар. Знала, что заслужила. Искупала свой грех кровью.
Деревенские первое время пытались ее судить. Как-то у колодца одна крикливая соседка бросила ей в спину: «Подстилка! Блудница рыжая! Притащила байстрюка, а теперь ходишь тут, глаза бесстыжие пялишь! Ведьма!»
Агата лишь остановилась, молча посмотрела на обидчицу своими прозрачными зелеными глазами и пошла дальше. А на следующее утро у крикливой бабы лицо покрылось такой жуткой зудящей коркой, что она на стену лезла. Через три дня прибежала к Агате в ноги падать. Агата кивнула, дала ей умыться заговоренной водой из ковша, и к вечеру хворь сошла на нет. Больше Агату никто не задевал.
Ее колдовской глаз был тяжелым. Стоило ей выйти за калитку, когда гнали стадо, и посмотреть на чужую корову — та начинала мычать дурным голосом, биться в ограде и не давала молока. Соседки в слезах бежали к Агате: «Выручай, кормилица с ума сходит!» Агата покорно шла, бросала щепотку соли корове на язык, шептала молитву — и животное успокаивалось.
Если младенец заходился в крике и не спал ночами, тоже звали Агату. Она брала три березовые лучинки, поджигала их, читала молитву и бросала в кружку с водой. Сбрызнет ребенка этой водой — и тот засыпает сном праведника. Она не раз учила баб, как это делать, но ни у кого, кроме нее, магия лучинок не работала.
Однажды прибежала к ней жена кузнеца Макара. Плачет: коза перестала давать молоко, вымя пустое, хотя пасется на клевере.
— Сглазили твою козу, — спокойно сказала Агата. — Брось на раскаленную печь горсть крупной соли и мешай ее старым ножом, пока соль не почернеет и стрелять не начнет. Тот, кто порчу навел, терпеть не сможет — прибежит к тебе во двор что-нибудь просить. Гони со двора и ничего не давай.
Жена Макара всё сделала в точности. И как только соль затрещала на раскаленном чугуне печи, в дверь забарабанила завистливая соседка с другого конца деревни: «Ой, дай спичек, Христа ради, печь растопить нечем!» Жена Макара выгнала ее взашей. Коза к вечеру дала полный удой.
Годы шли, смывая людей и события. В сорок первом Степан ушел на фронт и сгинул где-то под Ржевом. Не обернулся, не простил. Дети выросли, обзавелись своими семьями. Агата нянчила внуков, а когда ее невестка затяжелела в третий раз, старуха вдруг как-то по-особенному на нее посмотрела.
— Девочка там, — сказала Агата, дотронувшись до живота невестки. — Дождалась я. Надо мне уехать на пару дней, должок за мной висит неоплаченный.
Она собрала котомку и уехала на поезде к северному морю. Вернулась через неделю — совершенно седая, уставшая, но с каким-то внутренним светом в глазах.
Роды у невестки она принимала сама. Девочка родилась крепенькая. Агата долго смотрела на ее крошечную ладошку, улыбнулась и надела на палец невестки свой старый серебряный перстень.
А сыну наказала: когда помрет, положить ей в гроб под левую руку маленький замшевый мешочек. В нем лежал гладкий, обточенный волнами темный камень, который она привезла с холодного берега Баренцева моря — оттуда, где навсегда остался ее любимый Игнат.
Агата ушла той же ночью, во сне. Ушла с легкой улыбкой на лице, успев шепнуть новорожденной внучке в самое ушко: «Теперь ты за лесом присматривай, рыжик...»