О каторжнике богоносном, или Как француз с подсвечником весь мир перевернул.
Читал я, государь мой, книжищу превеликую одного французского сочинителя — Виктора Гюго по фамилии. Называется она «Отверженные», что по-нашему означает «Выброшенные за борт», «Забытые», «Никому не нужные». Думал я: чай, про бродяг да про нищих, каковых и у нас, грешным делом, хоть пруд пруди. Ан нет, батюшка! Всё куда глубже, и сердце после этой книги болит, но болит по-хорошему, с надеждой.
А дело, изволите ли видеть, было так. Жил во Франции один бедный человек, Жан Вальжан по имени. Был он, сказывают, работящий, смирный, но до того голодный, что украл булку хлеба для сестрёнкиных детей. И за эту булку, батюшка мой, засадили его на целых девятнадцать лет! Вышел он оттуда злым, одичалым, на всякого человека — с кулаками. И никто его не принимал, никто не пускал — ни в гостиницу, ни в сарай, потому что паспорт у него был жёлтый, каторжный.
И вот, государь мой, попал он в дом одного священника — монсеньора Мириэля. И что ж вы думаете? Этот добрый пастырь накормил его, обогрел, а Вальжан, в благодарность за ночлег, украл у него серебряные подсвечники. Поймали воришку, привели к священнику, а тот, батюшка, взял да и говорит полиции: «Да что вы, господа, я сам ему эти подсвечники подарил! И вы, брат мой, забыли взять с собой самый дорогой». И тут, государь мой, произошло чудо: у этого окаянного каторжника, у этого зверя, что-то перевернулось в душе. Понял он, что есть на свете любовь без корысти, доброта без расчёта. И стал он с тех пор другим человеком — честным фабрикантом, добрым мэром, отцом для сироты Козетты, защитником бедных и угнетённых.
А по пятам за ним, батюшка, гнался сыщик Жавер — человек железный, без жалости, который считал, что закон превыше всего, и что бывший каторжник — всегда каторжник, и добру в нём не бывать. И долго они гонялись друг за другом, и много страданий выпало на долю Жана Вальжана, и войну, и баррикады, и подземные ходы парижские, и смерть близких. А кончилось всё тем, что Жавер, поняв, что его железный закон разбился о живую душу, бросился в реку. А Вальжан умер тихо и смирно, прощённый и любимый.
Пишет Гюго длинно, батюшка, до того длинно, что иной раз хочется перелистнуть страниц по пятьдесят. Он, изволите ли видеть, на каждом шагу останавливается и начинает объяснять: как устроен парижский водопровод, как монахини молятся, как дерутся на баррикадах, как выглядит канализация. Терпение нужно иметь большое, как у того же Вальжана. Зато когда доходишь до сердца, до самой сути — плакать хочется навзрыд, потому что такого про любовь, про прощение и про то, что даже самый пропащий человек может стать святым, никто не писал.
Вердикт мой, государь мой: книга сия — не для лёгкого чтения в дорогу. Она — как долгое паломничество: устаёшь, и ноги стираешь, и сомневаешься, но когда доходишь до конца — видишь свет. И понимаешь, что главное в человеке не паспорт, не прошлое, не то, что о нём говорят, а то, что у него внутри — есть ли там место для добра.
Советую читать сию книгу всем, кто упал духом, кто считает себя отверженным и ни на что не годным. Потому что Жан Вальжан — он про каждого из нас. И если он смог, то и мы, грешные, может, тоже не пропадём.
Со слезой и с поклоном,Епифан Клепалин, тульский мещанин и друг в
сех отверженных.