Я нашел его в подвале сгоревшей психиатрической лечебницы, который предприимчивый старьевщик превратил в склад. Кресло было чудовищно тяжелым, обито оно было не просто бархатом, а чем-то, что на ощупь напоминало старую, иссохшую кожу, выкрашенную в цвет свернувшейся венозной крови. Продавец не взял с меня денег. Он просто умолял забрать его и никогда не возвращать.
Когда грузчики, обливаясь холодным потом, затащили эту махину в мою двухкомнатную квартиру, я почувствовал, как нечто невидимое, но обладающее огромной массой, протиснулось мимо меня. В тот же миг ключи от квартиры, лежавшие во внутреннем кармане куртки под двумя замками, исчезли. На их месте осталась лишь горстка черного, маслянистого праха.
Я — раб порядка. Я накрыл кресло тяжелым шерстяным пледом, чтобы даже пыль не смела коснуться его обивки. Каждое вставание сопровождалось маниакальным ритуалом: я разглаживал ткань до тех пор, пока пальцы не начинали гореть, уничтожая малейший намек на человеческое присутствие.
Но на десятый день мой мир рухнул.
Вернувшись с ночной смены, я застыл на пороге гостиной. В квартире царил удушливый, трупный смрад. Свет уличного фонаря падал на кресло. Плед был не просто помят — он был вдавлен в сиденье, словно на нем сидело что-то чудовищно грузное. А из-под пледа выползала липкая, темная жидкость, которая медленно капала на паркет. Она пахла формалином и старой кровью.
Я сорвал плед и закричал. Бархат под ним был мокрым. На сиденье четко отпечатались очертания... нет, не человека. Это были очертания чего-то с деформированным позвоночником, слишком длинными конечностями и непропорционально большой головой. Подлокотники были покрыты глубокими бороздами — следами ногтей, которые сдирали бархат вместе с деревянной основой.
Камера видеонаблюдения не показывала ничего, кроме помех. Но каждую ночь я слышал, что происходит в гостиной. Это не был скрип пружин. Это были звуки разрываемой плоти, хруст ломаемых костей и влажное, чавкающее засасывание воздуха.
Я перестал спать. Мои ногти сошли, когда я пытался отскрести маслянистые пятна с паркета. Квартира начала гнить: обои отслаивались, обнажая черную плесень, похожую на живые вены, а зеркала показывали не мое отражение, а чью-то сгорбленную фигуру, сидящую в бордовом кресле в полной темноте.
Однажды ночью я, доведенный до исступления, ворвался в гостиную с топором. Кресло было пусто. Но вмятина была такой глубокой, что казалось, она уходит в саму преисподнюю. А на дне этой вмятины я увидел... глаз. Человеческий глаз, покрытый бельмом, который медленно моргнул и уставился на меня. Из него текла гнойная слеза.
В годовщину смерти моей жены. Я вошел в гостиную, лишенный эмоций, готовый к концу. Кресло было идеально ровным. Бархат сиял, плед лежал безупречно.
На журнальном столике, посредине, лежали мои пропавшие ключи. Они были покрыты трупными пятнами и были ледяными. Я знал, что это не ключи моей жены. Это были ключи от ее нового дома.
Взгляд мой упал на пол. Там, где раньше была пыль, теперь тянулись склизкие, влажные следы. Они вели от кресла... к двери моей спальни. Словно что-то выползло из бордового плена и волочило за собой тяжелое тело.
Я услышал звук. Не из гостиной. А изнутри себя. Тяжелый, влажный вздох прямо у меня в голове, а потом — скрежет ногтей по кости, который доносился откуда-то из района моего позвоночника.
В тот момент я понял: она не хотела прощаться. Она ждала. Кресло было лишь вратами. А теперь я... я сам стал ее новым креслом. Я почувствовал, как мои собственные кости начинают ломаться и перестраиваться, подстраиваясь под ее деформированную фигуру. Моя кожа начала уплотняться, превращаясь в жесткий, бордовый бархат, а сознание медленно угасало, поглощаемое бесконечным, свистящим шепотом:
— Теперь мы всегда будем вместе... в этом мягком, теплом аду.