Окна поезда еще дышали ночной сыростью, когда за ними начали проплывать пригородные платформы, аккуратные домики и знакомые с детства силуэты. 2024 год встретил меня в дороге — я ехал в Минск. Туда, где меня ждали.
Поезд подал длинный гудок, замедляя ход. Я прижался к стеклу, вглядываясь в перрон. Вокзал столицы Белоруссии встречал хмурым небом, но мне было не до погоды. В ровно 7:00 я увидел их.
Вадим Мартынюк стоял, слегка сутулясь, в своей неизменной ветровке, а рядом — подтянутый Валера Казущик. Они не держали плакатов, не махали цветами — просто смотрели в сторону моего вагона. Когда наши глаза встретились, улыбки расцвели одновременно, как по команде.
— Ты хоть побрился бы, старый! — крикнул Вадим, сжимая меня в медвежьих объятьях.
— А ты поправился, — ответил я, чувствуя, как к горлу подступает что-то теплое. Валера просто снял очки, протер их и сказал:
— Добро пожаловать домой.
Фыркнул тепловоз, выдохнув облако пара. Минск начался для меня не с проспектов, а с этого рукопожатия.
Часть вторая. Дом Офицеров
— Мы тут рядом, — буднично бросил Валера, забирая у меня легкую сумку. — Пока город проснется, я покажу тебе свое хозяйство.
Мы вышли на привокзальную площадь, и действительно — монументальное здание Дома Офицеров возвышалось в двух шагах. Валера шел не спеша, но как-то по-хозяйски. Он здесь свой.
В холле нас встретил заспанный охранник, но, увидев моего друга, козырнул и широко улыбнулся. Дальше — больше. Сотрудники в коридорах, встречая нашего Валеру, расплывались в улыбках. Кто-то здоровался за руку, кто-то просто кивал. Я шел и ловил себя на мысли: здесь его любят. Искренне, по-своему, без лишней суеты.
Валера провел нас по главной лестнице, где мрамор помнил еще генералов прошлого века. Завел в зал Боевой славы — пахло деревом, кожей и временем. Рассказывал тихо, но с такой гордостью, будто каждую медаль на стенде прибивал лично. Потом были комнаты истории, кабинеты, библиотека. Я вертел головой, как мальчишка.
— Ладно, хватит экскурсий, — улыбнулся Валера, ключом открывая дверь с табличкой «Нач. службы». — Заходим на базу.
Его кабинет оказался уютным, почти домашним. На столе — армейский алюминиевый чайник (настоящая ностальгия!), пачка сушек, лимон. Валера достал три граненых стакана.
— А это, — он полез в стол, — для настроения.
Вместо рюмок на столе появились стаканы, и мы выдохнули. «Чай» оказался крепким, горячим и — да, с тем самым огоньком, который разрешен главным образом до обеда. Мы чокнулись. За встречу.
Часть третья. Дорога к Вадиму
Вадим за это время успел пару раз глянуть на часы и потянуть меня за рукав:
— Все, боец. Валера сейчас на службу уйдет, а у меня — программа-максимум. Поехали.
Мы вышли из Дома Офицеров, залитого уже утренним солнцем. Сели в старого, но ухоженного «немца» Вадима. По пути молчали — то ли не хотели нарушать покой утреннего Минска, то ли просто берегли слова для вечера.
За городом дома стали ниже, воздух — гуще. Вадим жил в пригороде, в своем доме с садом.
— Приехали, — сказал он, глуша мотор. — Прошу любить и жаловать.
Я вышел из машины и замер. Калитка была распахнута. За ней — стол.
Часть четвертая. Щедрый стол
Вадим подготовился капитально. Это не лесть, это диагноз.
Стол ломился по-белорусски: сало с прожилками, которое таяло на языке, драники с черной сметаной (хрустящие, золотые), соленые грузди, маринованные подберезовики, холодец с хреном. Гордостью стояла бутылка с мутноватой жидкостью в пузатом графине и — нет, вы только представьте — пиво «Старопрамен».
— Где ты его взял? — выдохнул я.
— А помнишь, Сочи, 80-й год? Мы тогда на пляже в "Приморской"... — улыбнулся Вадим, нарезая хлеб. — Я с тех пор его храню в памяти. Ну, и пару ящиков закатал из Бреста.
Мы выпили по первой. Пиво было легким, хмельным, с той самой горчинкой, которая открывает дверь в прошлое.
Часть пятая. Баня и воспоминания
Жар от печки ударил в лицо, когда мы разделись до березовых веников. Вадим поддал пару — баня застонала.
— Эх, Ленинградское училище военных сообщений! — крякнул я, садясь на нижний полок. — Куда оно катится? Сейчас в Петродворце .
А помнишь начальника курса?
— А как я Ефимовича забуду? — засмеялся Вадим, плеснув на каменку. Жар обдал нас одновременно.
Мы парились и говорили. О ВОСО — военных сообщениях, о курсах, о нарядах, о тех, кто не дожил, и о тех, кто разъехался по всему Союзу. Я сидел и слушал Вадика и чувствовал, что время — это просто вода. Сейчас оно испарилось, и мы опять молодые, усатые курсанты.
На полке остались вмятины от наших тел, а в душе — ни одной трещины.
Продолжение следует..