Ника валялась в кровати, растянувшись, как кошка, с блаженной ленью, и с интересом следила за хороводом солнечных зайчиков, что кружили на потолке. Жизнь, подумала она, выгибая спину, — безусловно, удалась. Почти месяц назад она, замирая от счастья, прошептала «да» в ЗАГСе, и с тех пор мир казался наполненным мёдом и мягким светом, как вот этот самый утренний луч. Впереди ещё целых два выходных дня, которые можно провести в постели, и целая жизнь — бесконечная, счастливая — в объятиях горячо любимого Толика, который сегодня, с важным видом, в первый раз отправился на работу в новом статусе «мужа».
А она, выклянчившая у начальства отгул на всю неделю по поводу свадьбы, осталась одна в их маленькой квартирке, чтобы планировать сокровенное, романтическое безумие — ужин. Денег на свадебное путешествие у них, увы, не было, эти медовые берега отложились в сознании туманной мечтой о «лучших временах», когда они всё заработают и улетят куда-нибудь, где пахнет морем. И этот ужин с последующим, плавным, страстным, шепчущим продолжением был единственным, чем она могла сейчас побаловать своего Анатолия. Ведь на свадебное торжество, это пышное, шумное застолье, они изрядно, до последней копейки, потратились. «Ничего, — мысленно успокаивала себя Ника, — не так критично. Скоро зарплата».
Она соскочила с кровати, ловко собрала густые волосы в высокий, небрежный хвост и поспешила в душ, под прохладные, бодрящие струи, а потом, обернувшись в короткий шёлковый халатик, метнула на смятую, ещё тёплую постель лукавый, счастливый взгляд. К свадьбе, тайком от Толика, она купила три комплекта белья — дико дорогих, воздушных, таких, от которых перехватывает дыхание. Сегодня ночью — торжественный выход лавандового с серебристо-серым кружевом.
На кухне она сварила крепкий кофе и уселась на широкий, залитый солнцем подоконник, намереваясь насладиться этой звенящей, уютной тишиной наедине с собой и своими мыслями о будущем. И тут, как удар хлыста, утренний покой разорвала пронзительная, настойчивая трель дверного звонка. Ника мельком взглянула на часы. С момента, как Толик, поцеловав её в макушку, вышел за порог, прошло едва ли полчаса. «Неужели что-то забыл, растяпа?» — с нежным раздражением подумала она.
Она легко спрыгнула на пол и поспешила открывать дверь, этому недотёпе-мужу, уже представляя, как будет смеяться над ним. Каково же было её изумление, граничащее с лёгким шоком, когда вместо Толика в дверном проёме, заполняя его собой, стояла её собственная свекровь, Любовь Константиновна. Да не одна, а в паре с какой-то крепкой, круглолицей тёткой, лицо которой было смутно знакомо по недавнему свадебному застолью, где она что-то очень громко пела.
Молодая женщина непроизвольно охнула от неожиданности, инстинктивно одёргивая короткий халатик, и сдержанно, с ледяной вежливостью, выдохнула: «Здравствуйте». Она абсолютно не понимала, что за ветер, да ещё такой неласковый, принёс сюда новоиспечённую родственницу в такую рань, да ещё с таким выражением лица — решительным, суровым, озабоченным. Ведь свекровь, и правда, выглядела не просто сердитой, а исполненной праведного гнева.
Не ответив на приветствие, даже кивком, Любовь Константиновна решительно, властным жестом отодвинула невестку с дороги и прошествовала внутрь квартиры, как командир на захваченный плацдарм. Её спутница, та самая тётка, суетливо, словно перепуганный пудель, поспешила следом, и Нике ничего не оставалось, как в полном, нарастающем недоумении закрыть дверь и последовать за незваным десантом.
Не проронив ни единого слова, свекровь с деловым видом прошмыгнула в ванную, сунула нос на кухню, и затем, как центр бури, замерла посреди единственной комнаты, уперев руки в солидные бока.
— Ну что, Валя? — начала она с тяжёлой театральностью, небрежно кивнув в сторону кровати, где ещё хранилось тепло их с Толиком утра. — Как я и предполагала. Постель не заправлена, посуда в раковине не вымыта, на полу крошки, корзина полна грязного белья. И как ты это объяснишь, милочка?
Любовь Константиновна с торжеством, с видом следователя, предъявившего неопровержимую улику, уставилась на невестку, видимо, жадно ожидая смущённых оправданий, слёз, заиканий. А малознакомая Валечка с живым, неподдельным любопытством высунулась из-за плеча воинственной свекрови, чтобы не пропустить ни секунды этого неожиданного представления.
Но Ника, к которой начало медленно возвращаться самообладание, только тихо, сдержанно хмыкнула.
— Я ничего объяснять не собираюсь, — прозвучало тихо, но с такой стальной холодностью, что Любовь Константиновна чуть заметно вздрогнула. — Вы кто такая, чтобы интересоваться, что и как лежит в моей квартире? Кто вас сюда вообще звал задавать подобные вопросы, да ещё и с посторонней тёткой?
И Любовь Константиновна, столкнувшись с совершенно неожиданной реакцией — не раскаянием, а вызовом, — в искреннем, почти комическом удивлении захлопала глазами. С Никой, невестой Анатолия она познакомилась буквально за месяц до свадьбы, а потом виделась всего пару раз на общих семейных посиделках, где девушка была тиха, учтива и казалась ей адекватной, приятной и совершенно безобидной, той, что не пикнет.
Маму Анатолия, к примеру, очень заинтересовал тогда, на одной из тех редких встреч, этот вопрос, который она считала ключевым: откуда у молодой, двадцатипятилетней девушки, выросшей в обычной семье, оказалась собственная, пусть и небольшая, квартира в таком районе? И Ника, не видя в этом ничего предосудительного, не стала юлить или придумывать небылицы.
Она бесхитростно, с открытым взглядом, рассказала, что на первый взнос ей, тогда ещё студентке, скинулись бабушки и дедушки с обеих сторон — это была их общая мечта, чтобы внучка была пристроена. Ипотеку оформляли с родителями как с созаемщиками — без них банк не дал бы денег. Пять лет они платили втроём. А последние четыре года, устроившись на работу, Ника платила сама, отказывая себе во многом, и постепенно выкупала родительские доли. И за полгода до свадьбы она наконец закрыла ипотеку досрочно, став полноправной хозяйкой этих стен. Сама. Сделала к свадьбе лёгкий, но такой милый сердцу косметический ремонт.
И вот сейчас эта самая «милая девочка», эта, по мнению Любови Константиновны, тихоня, по сути, нахамила ей, взрослой, уважаемой женщине, да ещё и в присутствии троюродной сестры Валечки! А ведь Любовь Константиновна уже успела объявить всей своей обширной родне, что молодые, конечно же, будут под её чутким, материнским контролем. Ситуация, выходившая из-под контроля, требовала срочного спасения, и свекровь, почуяв, что грубая сила не пройдёт, решила с ходу, без паузы, сменить тактику.
— Ой, да ладно тебе, ну что ты раскудахталась, как мокрая курица, — фамильярно, с натянутой улыбкой произнесла она, сделав шаг вперёд и потрепав невестку за подбородок властными, холодными пальцами. — Лучше чайком нас, дорогих гостей, угости. Я ведь мать твоего мужа, мы теперь самые близкие люди!
Ника резко, с отвращением, отшатнулась, как от прикосновения чего-то липкого и неприятного. Эти незваные гости, этот фарс стали серьёзно, до дрожи в коленях, напрягать её, и она, не дрогнув, отрицательно, с ледяной чёткостью, покачала головой. Нет у неё никакого чая. Она гостей, особенно таких, не ждала, так что уважаемые проверяющие могут развернуться стройной колонной и прямиком идти на выход, туда, откуда пришли.
Лицо свекрови, и до того налившееся кровью, побагровело окончательно, превратившись в маску бессильной ярости.
— Ты ещё пожалеешь, нахалка! — взвизгнула она, срываясь на крик. — Я сейчас же звоню своему сыну, ты у меня узнаешь, как со старшими разговаривать!
Ника лишь пожала плечами, с видом полного равнодушия, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Если свекровушке так уж хочется трепать нервы Толику с самого утра, кто ж ей, право, может запретить? Пусть звонит.
Вечером, когда за окном сгустились сумерки, домой влетел рассерженный, хмурый Анатолий и, едва переступив порог, потребовал у жены немедленных объяснений, почему она осмелилась выгнать его родную мать, оставив её в унижении и слезах.
И Ника, сделав глубокий вдох, спокойно, по пунктам, без лишних эмоций, рассказала, как всё было на самом деле: как Любовь Константиновна без предупреждения бесцеремонно ввалилась в их квартиру буквально через полчаса после его ухода; как устроила тщательную, оскорбительную проверку каждой комнаты; как потом устроила разнос за немытую посуду и неубранную постель, призывая в свидетели свою сестру Валечку; и, наконец, как, не стесняясь, с чувством полного права, потребовала чаю, как будто она здесь полновластная хозяйка. Но она, Ника, так растерялась, огорошенная подобной беспардонной наглостью, что просто предложила им уйти. Вежливо предложила, хотя в следующий раз, заверила она мужа, церемониться уже не станет.
— Но это же моя мама! — разозлился муж, не слыша сути, слыша только обвинение в адрес самого родного человека. — Как ты можешь быть такой бессердечной, Ника? Она же хотела, как лучше!
Молодая женщина опешила от такой слепоты. Почему, интересно, Любовь Константиновна считает, что имеет священное право врываться в их общий дом только на том основании, что здесь живёт её взрослый сын? Это, по всем законам здравого смысла и приличия, недопустимо. Родители Ники, вложившие в эту квартиру столько сил, всегда, всегда звонят заранее и почтительно согласовывают свои визиты. А на каком, скажите, основании свекровь позволяет себе наваливаться без звонка, без приглашения, как снег на голову?
— Мама просто очень за меня переживает, она волнуется! — закатил глаза Анатолий, как будто объясняя азбучные истины ребёнку. — Ведь она меня одна, без отца, поднимала, ты должна это понимать!
Ника рассмеялась коротким, сухим, обидным смехом. Её всегда дико веселили подобные оправдательные фразочки, звучащие как универсальный пропуск для любых бесчинств. Вон за окном сколько народу ходит, спешит, живёт. И каждого, заметь, родила мать, а многих, к сожалению, и воспитала в одиночку. Низкий им всем поклон, конечно, и слава, и уважение. Вот только это не уникальный подвиг, а жизнь, обычная, трудная, но жизнь. Недаром же говорят: «Ребёнок — гость в твоём доме. Накорми, выучи и отпусти». А лучше, добавлю от себя, дай и волшебного пинка, чтобы скорее окреп и стал самостоятельным. Но некоторые мамаши, увы, никак не могут разжать пальцы и отпустить уже взрослых детей, пытаясь дышать за них и лезть в каждую щель их жизни. Если Любовь Константиновна, вздохнула Ника про себя, из этой породы, то в их молодой, только что зародившейся семье будут большие, серьёзные проблемы.
Кстати, проблемы действительно не заставили себя ждать, проявившись в самой будничной, материальной сфере. Молодые супруги, опьянённые любовью, не договаривались специально, какого рода у них будет общий бюджет. Ника, по привычке, как делала и до Анатолия, исправно оплачивала коммуналку. За продуктами они ходили вместе, весело толкаясь у полок. Остальные покупки — то одежда, то бытовая химия, то внезапный ужин в кафе — оплачивал то один, то другой, не считая и не ведя скрупулёзных подсчётов, по принципу «всё общее».
И вот однажды, за неделю до зарплаты, когда финансы уже пели романсы, Нике пришлось срочно задержаться на работе. Совещание по новому проекту затянулось, начальник, нервный и требовательный, грозно стучал кулаком по столу, требуя немедленно закончить отчёт. Домой, как она поняла, она попадёт не раньше девяти вечера. Помня о том, что в холодильнике, как говорится, шаром покати, и ужин под угрозой срыва, она на ходу, второпях, скинула мужу короткое сообщение со списком: «Купи, пожалуйста, по дороге молоко, хлеб, макароны и что-нибудь к ним. В холодильнике пусто, прости, завал».
Толик в тот вечер не стал спорить и пререкаться. Он заехал в ближайший супермаркет, потратив на это добрых сорок минут, пройдя все круги ада в виде длинных, неторопливых очередей, тщательно выбрал всё по списку жены, а от себя, в порыве заботы, добавил свежую куриную грудку и пакетик ярких, хрустящих овощей для салата. Расплатился, не задумываясь, своей картой. Дома Ника, выдохнув после тяжёлого дня, быстро, почти на автомате, приготовила ужин, и они сели за стол, пытаясь вернуть тот утренний уют. Толик похвалил еду, съел всё с аппетитом, а потом, вытирая салфеткой губы, небрежно достал телефон и вывел на экран фотографию чека.
— Слушай, я тут, пока выбирал, потратил две тысячи восемьсот, — попросил он будничным, деловым тоном, как будто сообщал о погоде. — Верни мне на карту, пожалуйста.
Ника замерла с вилкой в руке, на полпути ко рту, ощутив, как внутри всё резко опускается куда-то в пустоту.
— Ты… серьёзно? — только и смогла она выдавить, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались непонимание и щемящая обида.
Толик лишь кивнул, продолжил спокойно есть, будто не произнёс ничего из ряда вон выходящего, и, набив рот, буркнул пояснение: мол, не рассчитал до зарплаты, а ему ещё на транспорт тратиться каждый день и на обеды в столовке, там тоже не бесплатно.
Ника, молча, с каменным лицом, просьбу мужа выполнила, тут же сделав перевод с мобильного приложения, но её удивлению, перерастающему в глухую тревогу, не было предела. Куда, интересно, Толик умудрился истратить почти всю свою зарплату? Она у него, конечно, была немного меньше её собственной, но не настолько же, чтобы к двадцатым числам сидеть на мели! Крупных совместных покупок они давно не делали, да и за продукты, по стечению обстоятельств, практически весь этот месяц платила она, стараясь его не нагружать. Вот и предложила Ника, отодвинув тарелку, мужу, уже холодным, ровным голосом, посчитать их текущие общие расходы. Ведь если он и дальше будет так к каждой зарплате выходить в ноль, то о какой-либо совместной подушке безопасности, не говоря уже о мечте об отдыхе у тёплого моря, можно забыть навсегда.
Не усевшись рядышком, как союзники, а оставаясь по разные стороны стола, супруги молча, с мрачными лицами, стали считать в банковском приложении траты по пунктам, сверяя выписки. Приплюсовывали даже каждый кофе на вынос и булочки, купленные в переходе у метро, а итоговая сумма с их сложенными зарплатами всё равно не сходилась, упрямо показывая зияющую дыру. Куда-то бесследно подевалась весьма солидная сумма — почти четверть её зарплаты, примерно двадцать тысяч рублей.
Ника в напряжении морщила лоб, пытаясь вспомнить, на какую крупную, но забытую покупку могли уплыть эти деньги. И тут Толик вдруг негромко, смущённо хохотнул, как школьник, пойманный на шалости.
— Ой, дураки, мы же не посчитали деньги, которые я в этом месяце отдал маме! — выпалил он, словно это было что-то само собой разумеющееся.
У жены округлились глаза от такого откровения.
— В честь чего это муженек спонсирует родительницу такими суммами? — спросила она ледяным шёпотом.
— Ну, я всегда так делал, — простодушно, как о чём-то обыденном, пояснил Анатолий, пожимая плечами. — Раньше, когда жил с ней, больше отдавал, почти всё, а сейчас, как женатый, получается только часть. Ну, примерно треть.
Ника возмутилась до глубины души.
— Раньше — понятно! Ты жил с мамой, ел её еду, пользовался её бытом! Конечно, нужно было давать деньги и на продукты, и на коммуналку, и на другие расходы! А сейчас-то зачем отдавать? Ты с мамой давно не живёшь, у тебя своя семья! — голос её начал срываться.
— Но ей не хватает! — стал заводиться в ответ благоверный, краснея. — Знаешь, какие сейчас лекарства дорогие?
Ника впала в настоящий ступор, услышав это. Любовь Константиновна, стройная, энергичная женщина пятидесяти двух лет от роду, бегающая на йогу и не пропускающая ни одного модного фитнес-марафона? Какие, к чёрту, лекарства, если она выглядит всегда с иголочки, в новых костюмах, и частенько хвастается в соцсетях недешевыми турами в Турцию или на горнолыжные курорты? Ведь финансовому аналитику в солидной строительной компании, ей-ей понятно, платят отнюдь не гроши!
Но муженёк, загнанный неоспоримыми фактами в угол, вдруг стал огрызаться, переходя в контратаку.
— А что я, по-твоему, должен делать, если мама звонит и просит перевести? То двадцать, то тридцать тысяч! Я что, должен ей отказывать? — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала неподдельная, детская растерянность, смешанная с агрессией.
Ника оторопела от масштаба сумм.
— Отказать, конечно! — почти крикнула она в ответ. — Понятное дело, что помощь нуждающимся, больным родителям — долг детей! Но с твоей мамой, Толик, не тот случай, ты же сам видишь! Она не только не нуждается, но и живёт, извини, в полном достатке собственными силами, и деньги её взрослого сына для неё — просто лишний блажь, карманные расходы!
Почему он не понимает, выламывалось у неё из груди, что она выходила за него, чтобы строить их общую жизнь, чтобы иметь свою семью, детей, будущее! Но на что они будут жить, когда она, в конце концов, выйдет в декрет, если муж так и продолжит спонсировать абсолютно самостоятельную маму, словно вечный студент на её содержании?
В общем, слово за словом, тихий разговор перерос в громкую, горькую, первую в их браке настоящую ссору. Да такую, что разозлённый до бешенства Анатолий, хлопнув дверью в спальню, в сердцах бросил напоследок:
— Не знаю, Ника, мы с тобой всего месяц женаты, а уже ругаемся, как последние мещане, из-за денег! Мне это до тошноты, совершенно не нравится!
Ника, оставшись одна на холодной кухне, призадумалась, обхватив голову руками. Ей это тоже категорически не нравилось. Очень не нравилось. Но ведь они были взрослые, вменяемые люди, и вместо того, чтобы кричать и хлопать дверями, должны были уметь договариваться, находить компромиссы.
Поэтому на следующий день, отгуляв свои выходные, молодая женщина, превозмогая обиду, приготовила вкусный, любимый мужем ужин — не как покаяние, а как жест доброй воли, чтобы поговорить с ним спокойно, без истерик и обвинений. К тому же своего часа, лежа аккуратной стопочкой в ящике комода, терпеливо дожидался тот самый, нежный пудровый комплект белья с кружевами цвета утренней зари, который, как она знала, наверняка не оставит её Анатолия равнодушным и поможет растопить лёд непонимания.
И Толик, поддавшись её разумным доводам и обаянию пудрового кружева, в тот вечер согласился с женой, обняв её и обещая всё исправить. Он обязательно, серьёзно и твёрдо, поговорит с мамой, объяснит, что у него теперь своя семья и новые, взрослые обязательства, и что на походы в рестораны с подружками и новые платья Любовь Константиновна больше денег от него не получит. Другое дело, если, тьфу-тьфу-тьфу, не дай бог, здоровье подведёт — тогда да, тогда они с Никой, конечно же, соберут нужную сумму и сделают всё возможное. Анатолий, воодушевлённый примирением и чувством собственной правоты, даже специально поехал к маме для этого важного, серьёзного разговора, вернувшись с гордым видом и заверениями, что «всё улажено».
Но на следующей неделе, в среду, Ника, сидя с ноутбуком в гостиной, случайно подслушала фрагмент телефонного разговора благоверного, доносившийся из спальни. Судя по его растерянному, виноватому выражению лица и подобострастным интонациям, мама снова просила денег, и буквально через пять минут, когда Толик, избегая её взгляда, прошёл на балкон покурить, Ника проверила их общий счёт, куда они решили переводить часть зарплат на общие нужды. И с него тут же, волшебным, почти мгновенным образом, было списано пятнадцать тысяч, потом, через день, ещё десять, а спустя пару дней — ещё пятнадцать.
Ника молча, с холодным спокойствием, наблюдала за этим процессом методичного обнуления их общего фонда, и даже пальцем не пошевелила, чтобы немедленно прекратить этот фарс или устроить скандал. Она просто ждала. И в конце месяца случилось то, что должно было случиться, что не могло не случиться. Счёт полностью, до нуля, обмелел. Денег не осталось даже на элементарную еду, на хлеб и молоко.
— Ника, — взялся за голову Анатолий, уставившись в экран с выпиской, — ты на что, прости, свою зарплату потратила? Я же знаю, сколько ты переводила на общий!
И супруга, не отрываясь от книги, лишь саркастически, с ледяной усмешкой хмыкнула.
— Так я родителям сорок тысяч кинула. У них ремонт, а в последний момент не хватило. Выручила.
Как же Толик расстроился! Прям такая искренняя, детская досада и паника взяла его, что он, забыв про всякое спокойствие, кинулся выпытывать у жены, когда же, в какой срок, её родители вернут этот долг. Ведь кушать хочется уже сейчас, и на коммуналку платить надо, и жить вообще не на что!
Но Ника только молча посмеивалась, глядя на него тем взглядом, от которого ему стало не по себе.
— Как только, — произнесла она медленно, растягивая слова, — твоя мама, Любовь Константиновна, свои «долги», все эти пятнадцать, десять и пятнадцать тысяч, вернёт в бюджет нашей семьи… так и мои родители немедленно сподобятся. Договорились же, что помогаем только в случае реальной нужды? У моих — реальная нужда в ремонте. У твоей, как я понимаю, тоже.
— Ты специально это сделала?! — взвизгнул муж, как ужаленный, вскочив с дивана.
Пришлось Нике объяснять, спокойно и чётко, что никакого злого, предвзятого умысла у неё не было. Родителям понадобились деньги — и она их выручила. А разве нельзя? Ведь мать Анатолия получает деньги по первому, даже не звонку, а вздоху, любую сумму, какую попросит. Так почему же её родителям, спрашивается, нельзя помочь в такой же мере?
Толик не на шутку разозлился, поняв, что попал в свою же ловушку. Он, не сказав больше ни слова, стащил с антресоли свою спортивную сумку, начал срывать с вешалок рубашки и кидать в неё с бешеной, театральной энергией, а через полчаса, хлопнув входной дверью так, что задребезжали стёкла, отбыл к маме. Там хоть накормят и не будут устраивать такие подлые, расчётливые проверки. Жене он с тех пор не звонил ни разу, демонстративно затихнув.
А в субботу утром, когда Ника пила кофе, к ней явилась сама Любовь Константиновна собственной персоной, без звонка, конечно, и с видом триумфатора.
— А я ведь сразу поняла, что у вас ничего путного не получится, — ехидно, с порога объявила она, — уж очень ты жадная выросла, дочка.
И, не дожидаясь приглашения, она подтащила к входной двери заботливо собранные ею же, судя по всему, вещички Анатолия — ту самую сумку и ещё коробку. И Ника, к её удивлению, улыбнулась лучезарно, солнечно, и сама двинула ногой в том же направлении оставшуюся, забытую на балконе коробку с его старыми кроссовками.
— А я вам больше скажу, Любовь Константиновна, — елейным, сладким голосом произнесла Ника, — если вы не прекратите наконец-то вычищать карманы своего взрослого сына, то у него, уверяю вас, ни с кем никогда не получится. Ни одна нормальная, уважающая себя женщина не позарится на жалкие крохи от зарплаты мужа, в то время как его мамочка продолжает жить на его деньги. Так что, если хотите пристроить свою кровиночку, то учитесь сами соблюдать границы. И поторапливайтесь, мне ещё полы мыть.
И почти уже бывшая родственница, багровея от ярости и не найдя слов, лишь поджала тонкие губы и принялась истерично, раз за разом, бить по кнопке вызова лифта. Но, видимо, сегодня решительно не был её день. Лифт, как назло, застрял где-то на верхних этажах, красный индикатор вызова горел ровным светом, но кабина не ехала.
— Помоги хоть вещи до такси дотащить! — рявкнула она, обернувшись на застывшую в дверях невестку.
Но Ника лишь оскалилась, демонстрируя идеально ровные, блестящие зубки, и великолепным, точным движением послала в общую кучу тот самый, чуть не забытый в попыхах, пакет. Затем она отвесила шутовской, театральный поклон и скрылась в квартире, нагло и аккуратно захлопнув за собой дверь на защёлку.
Она не знала, вернётся ли Толик. Но твёрдо знала одно: если вернётся, разговор будет долгим. И никакие кружева его не спасут.