— Твой Женя опять потащил пакет к Людмиле, — соседка со второго этажа, Любовь Ивановна, притормозила Сашу у самого лифта. — Несет, милок, и так аккуратно, будто там хрусталь из сервиза «Мадонна», а не кусок вырезки.
Саша поправила сумку на плече, в которой сиротливо звякнули две банки консервированного тунца — по акции, между прочим. Апрельское солнце за окном подъезда светило так ярко, будто хотело выставить напоказ каждую непромытую после зимы форточку в этом доме.
— Пусть несет, Любовь Ивановна, — Саша выжала из себя улыбку. — Родная кровь, как-никак. Не чужим людям отдает.
— Родная кровь — дело хорошее, — хмыкнула соседка. — Только кровь эта скоро у тебя из пальцев брызнет от такой экономии. Ты на себя-то в зеркало смотрела?
Саша зашла в лифт и нажала кнопку седьмого этажа. В зеркале лифта на нее смотрела Александра — женщина в самом расцвете сил, если под расцветом понимать умение закрашивать седину в домашних условиях и знание всех цен на туалетную бумагу в радиусе трех километров.
Дома было шумно. Тоня, старшая, опять что-то доказывала Свете в коридоре, перешагивая через разбросанные кроссовки. Воздух пах жареной картошкой — единственным блюдом, которое Женя умел готовить с шиком, не считая умения делать дыру в бюджете.
— Мам, а где творожки? — Света высунула голову из кухни. — Папа сказал, что в холодильнике ничего нет, и ушел «решать вопрос».
— «Решать вопрос» у нас нынче называется походом к сестре с полными сумками? — Саша скинула туфли. — Творожки в сумке, Света. Только ешьте медленно, следующая поставка провизии в эту крепость будет после моей премии.
Женя вернулся через час. Лицо его светилось той особой благостью, которая бывает только у людей, совершивших подвиг за чужой счет.
— Сашенька, ты не представляешь, как там у Милочки тяжело, — начал он прямо с порога, даже не сняв куртку. — Кран течет, в холодильнике шаром покати, а ведь ей еще за кредит платить. Я ей немного перевел со своей карты, ты же не против?
— Твоя карта, Женя, это сосуд, который наполняю я, — Саша медленно выложила на стол чек из супермаркета. — Потому что твоя зарплата закончилась еще пятого числа, когда ты купил племяннику новый самокат.
— Это вклад в будущее! — Женя гордо поднял подбородок. — Ребенок должен развиваться физически.
— А наши дети должны развиваться духовно, питаясь святым духом? — Саша открыла шкаф и достала пачку гречневых хлопьев. — Тоне нужны деньги на курсы английского, а Свете — новые джинсы, потому что из старых она выросла еще в марте.
— Подождут джинсы, — отмахнулся муж. — У Милы депрессия. Она вчера три часа плакала, что не может себе позволить даже нормальный шампунь.
Саша посмотрела на свои руки с облупившимся лаком. Ей тоже хотелось поплакать, но она знала: если она начнет рыдать, в доме завянут даже кактусы, а долги по коммуналке сами себя не закроют.
— Милина депрессия лечится выходом на работу, Женя. Ей сорок лет. Она не Дюймовочка.
— У нее тонкое устройство... — начал было Женя, но наткнулся на взгляд жены и осекся. — В общем, я пообещал, что мы поможем ей с оплатой страховки за машину.
Апрель продолжал издеваться. Птицы пели, почки лопались, а Саша считала копейки. Вечером она обнаружила, что из заначки, которую она откладывала на летний отдых, пропала крупная купюра.
— Женя, где деньги? — спросила она буднично, наливая себе чай без сахара.
— Миле нужно было срочно... Саш, ну не будь ты такой меркантильной. Мы же люди. Помнишь, как в фильме: «Счастье — это когда тебя понимают»?
— Счастье — это когда на счету есть деньги на оплату отопления, которое в апреле шпарит так, будто мы в Сахаре, — отрезала Саша. — И раз уж ты так любишь цитаты, то «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». С сегодняшнего дня наш семейный бюджет переходит в режим жесткой автономии.
На следующее утро Саша не оставила Жене денег на обед. Она просто положила в его контейнер два вареных яйца и кусочек черствого хлеба.
— Это что? — удивился муж, открыв сумку в прихожей.
— Это диета «Солидарность», — ответила Саша, подкрашивая ресницы. — Ты помогаешь сестре, я помогаю тебе не заработать гастрит от излишне жирной пищи.
Через три дня Женя начал нервничать. Мила звонила каждые два часа и требовала то новую сковородку с антипригарным покрытием, то деньги на маникюр, потому что «на собеседование нельзя идти с обкусанными ногтями». Собеседование, впрочем, откладывалось уже вторую неделю из-за «плохого ретроградного Меркурия».
— Саша, нам нужно пять тысяч, — Женя зашел в комнату, когда жена пыталась сосредоточиться на рабочем отчете. — У Милы сломался блендер. Она не может есть твердую пищу, у нее зубы чувствительные.
— Пусть жует деснами, — не отрываясь от монитора, ответила Саша. — Или пусть купит блендер на те деньги, что ты ей отдал в понедельник.
— Она их потратила!
— На что?
— На курс по поиску предназначения. Сказала, что пока не найдет себя, работать не сможет.
Саша медленно закрыла ноутбук. В голове у нее что-то щелкнуло — тихо, как предохранитель в электрощитке. Она поняла, что роль «мамочки для всех» ей порядком поднадоела.
— Знаешь, Женя, ты прав. Нам всем нужно найти себя. И я, кажется, нашла.
В субботу Саша объявила, что уезжает в санаторий на две недели.
— У меня путевка от профсоюза, — соврала она, глядя в честные глаза мужа. — Горящая. Денег с собой не беру, всё оплачено. Карту твою я заблокировала, так как она привязана к моему основному счету. На хозяйство оставляю вам с девчонками три тысячи. Живите как хотите.
— Три тысячи на две недели? — Женя побледнел. — Саш, это же только на хлеб и молоко!
— Ну, у тебя же есть сестра. Она наверняка поможет. Родная кровь, Женя. Она же не бросит брата в беде?
Саша вышла из квартиры, волоча за собой чемодан. На самом деле она поехала не в санаторий, а к своей старой подруге на дачу, предварительно отключив телефон.
Прошла неделя. Саша сидела на веранде, завернувшись в теплый плед, и пила кофе. Впервые за много лет ей не нужно было думать, что приготовить на ужин пяти взрослым людям и сколько стоит килограмм свинины в «Пятерочке».
В один из дней она все-таки включила телефон. Пропущенных звонков было около восьмидесяти. От Жени, от Светы, от Тони и — неожиданно — от Милы.
Саша перезвонила дочери.
— Мам! — голос Светы дрожал. — Папа в истерике. Тетя Мила пришла к нам жить, потому что ей отключили свет за неуплату. Она съела всю нашу заначку печенья и теперь требует, чтобы мы ей готовили завтраки. Папа пытается устроиться на вторую работу грузчиком, но у него спина прихватила.
— А как же «предназначение»? — хладнокровно поинтересовалась Саша.
— Тетя Мила сказала, что ее предназначение — быть музой, а не посудомойкой. Мам, возвращайся, мы всё поняли! Папа вчера даже с ней поругался из-за последней пачки чая.
Саша улыбнулась. Похоже, процесс воспитания пошел в правильном направлении. Быт — лучший учитель, а пустой холодильник — самый убедительный оратор.
— Передай папе, — сказала она, — что я вернусь через три дня. Но к моему приезду в квартире не должно быть ни одной «музы». Иначе я продлю свой отпуск за счет его коллекции редких монет, которую он прячет в коробке под кроватью.
— Откуда ты знаешь про монеты? — ахнула Света.
— Я всё знаю, доченька. Я же мать.
Когда Саша вернулась, в квартире царила подозрительная тишина. Пахло не фиалками, а хлоркой. Женя, заметно похудевший и с кругами под глазами, усердно тер пол в прихожей.
— Ушла? — спросила Саша, ставя чемодан.
— Ушла, — хмуро буркнул муж, не поднимая головы. — К какому-то Олегу. Сказала, что мы все черствые люди и не ценим ее ранимую душу.
— А деньги?
— Я забрал у нее ключи и сказал, что больше ни копейки не дам. Саш... — он наконец посмотрел на нее. — Я не знал, что продукты такие дорогие. И что свет, оказывается, стоит денег, если за него не платить три месяца.
— Это жизнь, Женя. В ней за всё нужно платить. Либо деньгами, либо покоем.
Саша прошла на кухню. На столе стояла тарелка с нарезанными яблоками — скромно, но со вкусом. Конфликт поколений и родственников временно затих, разбившись о суровую реальность коммунальных платежей. Она открыла холодильник и увидела там пачку масла. Настоящего, дорогого.
— Это я на первую зарплату с подработки купил, — тихо сказал зашедший вслед за ней Женя. — Прости меня, Саш.
Саша кивнула. Она знала, что через месяц Мила снова позвонит, начнет плакать про сломанный каблук или депрессию из-за осенней листвы. Но она также знала, что теперь у Жени выработался стойкий иммунитет к сестринским слезам.
Она села за стол, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. Справедливость — штука дорогая, но иногда она того стоит.
Однако спокойствие длилось недолго. Вечером, когда Света и Тоня ушли в кино, а Женя уснул перед телевизором, в дверь осторожно поскреблись. Саша открыла и увидела на пороге Любовь Ивановну. Вид у соседки был заговорщический, а в руках она сжимала какой-то конверт.
— Сашенька, ты только не волнуйся, — прошептала она, оглядываясь. — Тут такое дело... Я вчера видела твою Милочку у нашего подъезда. Она была не одна, а с каким-то мужчиной. И знаешь, что он ей передавал?
Саша почувствовала, как внутри снова начинает натягиваться струна. Оказалось, что история с «уходом к Олегу» была лишь верхушкой айсберга, и настоящие приключения семейства только начинались.
— И что же он ей передавал, Любовь Ивановна? Неужели еще один курс по поиску чакр? — Саша облокотилась о дверной косяк, чувствуя, как внутри просыпается азарт следователя на пенсии.
— Хуже, Сашенька. Он ей пачку бумаг со штампами совал и за локоть тряс. А она в ответ — мол, «брат всё решит, брат у меня золотой, он ради меня горы свернет». Я краем уха зацепила слово «дарственная».
Саша закрыла дверь и вернулась на кухню. Апрельский вечер за окном стал казаться не таким уж томным. «Брат всё решит». Значит, Милочка решила пойти ва-банк и втянуть Женю в аферу с родительской квартирой, которую они договорились не трогать до совершеннолетия дочерей.
На следующее утро Женя выглядел как человек, который собрался на плаху, но забыл побриться. Он суетился, перекладывал ложки и трижды спросил, не нужно ли Саше чего-нибудь из магазина.
— Женя, сядь, — Саша поставила перед ним чашку чая с такой силой, что блюдце звякнуло. — Рассказывай про Олега и дарственную.
Муж поперхнулся воздухом.
— Откуда... Ты что, за мной следишь?
— Мне не нужно за тобой следить, Женя. У нас в подъезде работает «сарафанное радио», которое ловит сигнал лучше, чем любая спутниковая тарелка. Что Мила задумала?
— Она в долги влипла, Саш, — Женя ссутулился, став похожим на побитого воробья. — Этот Олег — юрист, но какой-то скользкий. Он ей пообещал помочь выкупить машину из залога, если она... если она заложит свою долю в нашей общей квартире. Но там нужно мое согласие.
Саша посмотрела на него. В голове пронеслись цифры: ипотека, которую они закрывали десять лет, экономя на отпусках; репетиторы для девчонок; ее бесконечные отчеты до трех ночи.
— И ты, конечно, как истинный рыцарь, уже достал ручку? — иронично спросила она.
— Нет! — Женя даже подпрыгнул. — Я сказал, что мне надо подумать. Она ревела, говорила, что её выкинут на улицу, что Олег — её последний шанс на личное счастье...
— Счастье за счет твоих детей, Женя, называется по-другому, — Саша выдохнула. — Значит так. Завтра воскресенье. Приглашай Милу к нам. С Олегом. Будем пить чай и «решать вопросы».
Воскресный прием напоминал сцену из классической пьесы, где все знают правду, но делают вид, что обсуждают погоду. Мила пришла в новом шарфике, благоухая чем-то приторно-сладким, а Олег — мужчина в костюме, который был ему явно велик в плечах, — старательно изображал деловую активность, не выпуская из рук кожаную папку.
— Сашенька, как ты похорошела после отпуска! — пропела Мила, присаживаясь на край стула. — Видишь, как отдых женщину красит. А я вот всё в трудах, всё в поисках...
— В поисках чужих квадратных метров? — Саша мило улыбнулась, разливая чай. — Олег, покажите бумаги. Я люблю читать на досуге, особенно юридическую беллетристику.
Олег замялся, но папку открыл. Саша просматривала документ, и ее брови поднимались всё выше. Это была не просто дарственная, а хитроумный договор купли-продажи с правом пожизненного проживания, где цена доли была занижена втрое.
— Милочка, а ты знаешь, что после подписания этой бумаги твой «последний шанс на счастье» сможет продать твою комнату любому табору, а тебя переселить в коридор? — Саша положила листок на стол.
— Олег сказал, это формальность! — вспыхнула золовка. — Женя, скажи ей! Ты же обещал помогать!
Женя посмотрел на Милу, потом на Сашу, потом на своих дочерей, которые притихли в дверях кухни. В его глазах что-то медленно, со скрипом, но бесповоротно менялось. Образ «бедной маленькой сестренки» осыпался, как старая штукатурка, обнажая обыкновенную жадность и глупость.
— Помогать — это кусок вырезки принести, Мила, — твердо сказал Женя. — А подписывать приговор своей семье я не буду. Олег, вы свободны. Лифт прямо по коридору.
— Ах так? — Мила вскочила, опрокинув чашку. — Родной брат! Кровь — вода! Да я на вас в суд подам!
— Подавай, — спокойно ответила Саша, вытирая лужицу чая. — Только учти, что за последние три года я сохранила все чеки и банковские выписки твоих «депрессий». Мы можем посчитать это как неосновательное обогащение. Хочешь поиграть в юристов? Давай.
Мила схватила сумку и, не прощаясь, вылетела из квартиры. Олег, растеряв весь свой лоск, поспешил за ней, споткнувшись о придверный коврик.
В квартире воцарилась тишина. Апрельский ветер ворвался в открытую форточку, выдувая запах чужих духов.
— Спасибо, Саш, — сказал Женя, забирая у неё тряпку. — Кажется, я наконец-то прозрел.
— Прозрение — штука болезненная, — Саша погладила мужа по плечу. — Зато теперь мы точно знаем цену «родственной помощи». Света, Тоня! Хватит подслушивать. Идите есть, картошка остывает.
Вечером они сидели всей семьей. Женя сам вызвался помыть посуду, причем сделал это без лишних вздохов и героических поз. Саша смотрела на свои руки и думала, что завтра обязательно сходит на маникюр. Не ради «собеседования», а просто так. Потому что бюджет теперь был под контролем, а в доме наконец-то пахло спокойствием и нормальной человеческой жизнью.
Жизненная справедливость — она ведь как апрельское солнце: сначала долго прячется за тучами, а потом как бабахнет — и сразу видно, где мусор, а где цветы. Главное — вовремя вымыть окна и не давать ключи от своего мира тем, кто умеет только требовать.