— Ты куда собираешься в такое время? — Митя нашёл жену у зеркала в коридоре. Она пыталась попасть серёжкой в ухо, но пальцы дрожали.
— Света попросила. У них кто-то заболел, смена не закрыта, — Нина говорила в отражение, не глядя на мужа.
— Ты только что с капельницы приехала. Какая смена?
— Я обещала. Не могу подвести.
— Ложись спать. Я серьёзно.
Нина промолчала и потянулась за пальто.
— Нин, стоп. — Митя взял пальто первым и прижал к груди. — Ты вообще слышишь себя?
— Слышу. Отдай.
— Нет.
Она опустилась на табурет у двери и закрыла глаза. Лицо стало серым, как штукатурка под старыми обоями.
— Голова?
— Немного. Пройдёт.
— Ляг на диван хоть.
— Сейчас.
Митя пошёл за таблеткой. Когда вернулся — пальто исчезло вместе с Ниной. На полу осталась одна серёжка, которую она так и не вдела.
Нина шла по переулку мимо мокрых заборов. Фонарь через один не горел. Под ногами хлюпало.
Трамвай подошёл беззвучно, будто выплыл из темноты. На маршрутном табло горело одно слово.
«ДОЛЖНА» — прочитала Нина и почему-то почувствовала, как внутри что-то сжалось.
Она вошла. Вагон был почти пуст. Пахло старой резиной и чем-то сладковатым, чего она не смогла назвать.
Нина села у окна. За стеклом плыли тёмные дома.
Двери не закрывались. На площадку поднялись двое.
Первым вошёл высокий мужчина в плаще цвета мокрого асфальта. Движения — медленные, как у человека, который никуда не торопится, потому что знает: успеет. Он встал в центре вагона и уставился в потолок.
Вторая — женщина. Невысокая, в жёлтом кардигане, слишком ярком для такого часа. Она шла по вагону, касаясь кончиками пальцев спинок сидений.
Когда проходила мимо Нины, та почувствовала резкий укол за правым глазом и невольно зажмурилась.
Двери захлопнулись.
— Больно? — женщина в жёлтом уже сидела рядом. — Ничего, это пока просто предупреждение.
— Что? — Нина отодвинулась к окну.
— Ты меня не узнаёшь? Обидно. Мы уже третью неделю вместе.
— Я вас не знаю.
— Знаешь. Просто глушила меня таблетками и делала вид, что всё в порядке. — Женщина улыбнулась. — Три недели живём вместе. Тридцать восемь и три, давление под вечер, пульс в сто двадцать посреди ночи. Ты меня называешь «само пройдёт».
Нина открыла рот и закрыла.
Женщина кивнула в сторону мужчины в плаще.
— Тот пока держится в дальнем конце. Но терпеливый. Дождётся, пока сама позовёшь.
— Кто он?
— Сердечная недостаточность, — спокойно ответила женщина, будто называла остановку.
— Что происходит? — Нина почувствовала, что голос стал чужим. — Это сон?
— Нет, дорогая. Это трамвай маршрута «Долг».
Сзади кашлянули.
На сиденье через проход сидел щуплый мужчина в очках. Стёкла запотевшие, лицо усталое, в руках — сложенный вчетверо листок.
— Особо её не слушай, — сказал он Нине. — Только голова хуже заболит.
— Вы кто?
— Я? — он невесело усмехнулся. — Я твой здравый смысл. Мы давно не разговаривали с тобой нормально.
— Почему?
— Потому что ты всё время занята, — он развернул листок. — Вот, я пытался составить список: когда последний раз спала больше шести часов, когда ела горячее не на ходу, когда не извинялась за то, что заболела…
Нина смотрела в листок. Он был пуст.
— Он пустой, — сказала она.
— Я знаю. Потому что я уже давно не успеваю за тобой.
Из дальнего конца вагона донёсся тихий звук. Не плач — скорее скулёж.
Нина обернулась.
На последнем сиденье, прижавшись к поручню, сидело что-то маленькое и почти прозрачное. Оно сжималось всякий раз, когда женщина в жёлтом поднимала руку.
— Это что? — спросила Нина.
— Это твой иммунитет, — сказал здравый смысл, и в его голосе не было ничего, кроме усталости. — Он держится. Но уже еле.
Возле прозрачного существа сидели двое детей. Сытые, розовощёкие, довольные. Они не дрались — просто смотрели на него. Этого хватало.
— Кто эти дети?
— Хроническое воспаление и хроническое недосыпание, — ответил здравый смысл. — Пока маленькие. Но ты их очень хорошо кормишь.
— Я не хочу никуда ехать! — Нина встала. — Остановите трамвай!
— Ты сама его ведёшь, — сказал здравый смысл. Просто сказал.
— Что?
— Ты — вагоновожатый. Всегда была им. Просто не смотрела в ту сторону.
Нина медленно обернулась вперёд.
Кабина была открыта. За рычагом никого не было. Но рычаг двигался сам — туда, куда она думала. Куда чувствовала себя обязанной ехать.
— Как остановить? — выдохнула она.
— Скажи «нет» один раз, — тихо произнёс здравый смысл. — Просто один. Не объясняя. Не извиняясь.
Женщина в жёлтом перестала улыбаться.
Мужчина в асфальтовом плаще чуть покачнулся. Маленькое прозрачное существо на заднем сиденье подняло голову.
Трамвай начал сбавлять ход.
— Нин, — раздался голос откуда-то снаружи. Знакомый. Митин. — Нина, ты уснула сидя. Пойдём, я постелил.
Она открыла глаза.
Коридор. Табурет. Пальто на крючке.
Митя стоял рядом и смотрел на неё так, как смотрят на человека, которого чуть не потеряли — и руки всё ещё дрожат.
Нина взяла телефон и написала Свете: «Не смогу. Прости.»
Отправила. Положила телефон экраном вниз.
Здравый смысл, наверное, сидел где-то рядом и молча разворачивал свой листок — на этот раз, чтобы что-то в нём записать.
Я до сих пор не знаю, правильно ли она поступила. Может, надо было сказать «нет» раньше — не той ночью, а раньше, когда первый раз уложили под капельницу. Может, вообще нельзя брать трубку в такие дни. Но Нина не умела иначе — она всегда была тем человеком, на которого надеются.
Вот только один вопрос: если бы вам в два ночи, из-под одеяла после больницы, позвонили и сказали «больше некому» — вы бы оделись и пошли? Или всё-таки нашли в себе то «нет» без объяснений?
Напишите мне в комментариях. Мне правда важно — я каждое слово читаю, иногда от чужой истории становится понятнее своя. И если эта история вас зацепила — оставайтесь, подписывайтесь. Я тут такие рассказы собираю каждую неделю, по одному.