Я купила трёшку, когда уже точно знала, что детей у меня не будет. А через месяц узнала, что их будет двое.
Вот так оно всё.
Сейчас половина первого ночи. Они спят, оба сразу. Это бывает редко, как затмение. Я сижу на полу в коридоре, спиной к стене, и разбираю последнюю коробку с переезда. Коробку я не открывала восемь месяцев. Сначала было не до неё, потом страшно, потом забыла. А сегодня наткнулась, когда искала зарядку.
В коробке лежит папка. Синяя, пластиковая, с металлическим зажимом. Там анализы за семь лет. Я вытаскиваю её, кладу на колени. И понимаю, что пора кому-то рассказать. Мужу нельзя, он устал. Маме нельзя, она расплачется. Подруге Юле нельзя, у неё трое, она не поймёт.
А вам можно. Вы меня не знаете.
Мы с Сашей поженились в двадцать семь. Через полгода начали «не предохраняться». Вы же знаете эту формулировку. Мягкую, как вата. За ней прячется простое: мы хотим ребёнка. Но вслух не говорим, чтобы не сглазить.
Первые полгода я вообще не думала. В следующем полугодие начала прислушиваться к себе на второй неделе цикла. К концу первого года я знала про свой организм больше, чем про собственную квартиру. Базальная температура, цервикальная слизь, прыщик на подбородке как предвестник. Я стала экспертом по себе, которая не работает.
Через полтора года мы пошли к первому врачу.
Саша сидел рядом и разглядывал узор на ковролине. Врач писала что-то в карту и говорила, не поднимая глаз. «У обоих всё в пределах нормы. Продолжайте ещё полгода. Расслабьтесь».
«Расслабьтесь».
Я возненавидела это слово так, как не ненавидела никого и ничего в жизни. Его говорили все. Врачи. Свекровь. Тётя на работе, которая «вот сама пятнадцать лет не могла, а как поехали в санаторий». Кассирша в аптеке, куда я приходила за тестами. Даже таксист. Один раз спросил, почему я такая серьёзная, я сказала, у меня тяжёлый день, а он в зеркало заднего вида посмотрел и сказал: «Да вы расслабьтесь, девушка».
На ближайшем светофоре я вышла, не доехав.
После первого врача был второй. Третий. Четвёртый. Мы узнали, что у меня «запас яйцеклеток уже невелик», у Саши «анализы показали небольшие отклонения, но в пределах допустимого», а вместе мы «пара неясного генеза». Так и записали в карте. Неясного генеза. Как будто про книгу без автора.
Было ЭКО. Свежий протокол, стимуляция, я превращалась в раздутую медузу, всё тело болело. Пункция. Перенос. Две недели, которые длились два года. Пустой тест. Через два дня второй, для верности. Потом кровь из пальца в лаборатории, и врач говорит в трубку: «Не получилось. Соболезную».
Соболезную. Как на похоронах.
После первой попытки я держалась три дня. На четвёртый сидела на полу в ванной и рыдала, не в силах сдержаться. Не просто плакала. Звук вырывался сам, будто внутри всё оборвалось. Саша стучал в дверь, говорил что-то. Я его не слышала. Потом он всё-таки вошёл, сел рядом на кафель, и мы просидели так, может, час. Может, два. Он гладил меня по голове, и его рука пахла чем-то знакомым, вроде подъездного лифта. Я запомнила этот запах. Странная вещь, да? В такой момент запоминаешь запах лифта.
Вторая попытка. Третья. Четвёртая.
К четвёртой я уже не верила. Просто шла, как на работу, по накатанной. Уколы в живот, живот в синяках. Анализы. УЗИ. Врач смотрит на монитор и говорит: «Ну, посмотрим». Всегда это «посмотрим», в котором уже есть ответ.
Денег было потрачено, не хочу считать. Отпуск? Какой отпуск. Машину не купили, хотя собирались. Ремонт в кухне так и не начали, линолеум был с пузырями. Но пузыри на линолеуме казались такой мелочью потому, что у нас в спальне на стене висел календарь, и я в нём обводила дни.
Отношения с Сашей стали странными. Не плохими. А именно странными, как будто между нами лежит что-то. Оно не говорит и не двигается, но мы всё время обходим его, не наступая. Секс превратился в расписание. А секс по расписанию, он такой: отдельный вид пытки. Ты ложишься и думаешь: вот сейчас, по графику, я должна захотеть. И конечно, не хочешь. И ненавидишь себя за то, что не хочешь.
Саша один раз сказал. За ужином, глядя в тарелку: «Вер. Мы же можем просто жить». Я молча убрала его тарелку со стола, хотя он ещё не доел. Мы не разговаривали два дня.
А потом мирились. Всегда мирились. В этом смысле у нас было хорошо.
Свекровь, Тамара Викторовна, звонила по воскресеньям. В восемь вечера, как по будильнику. Всегда сыну. Не мне.
«Саша, ну как вы там? Кушаете нормально? А у Ленкиной дочки уже второй. Ты в курсе? Девочка. Назвали Вероникой, представляешь?»
Сашу звали Саша, а меня Вера. Поэтому «Вероника» было с подтекстом. Тамара Викторовна работала с подтекстами как профессионал.
Она ни разу не спросила напрямую. Только намёками. «Трёхкомнатная у сестры освободилась, продаёт. Для семьи хорошо. Для одиночек, правда, многовато». «На рынке такие помидоры, пахучие, как раньше. Я для внуков покупала бы ящиками. Если бы».
«Если бы». Это «если бы» висело в нашей кухне после каждого её звонка, как пар от чайника. Я открывала окно и долго стояла у подоконника.
Юля позвонила лет пять назад, когда её второй сказал первые слова. «Ве-е-е-ера, представляешь, он сказал „котё“! „Котё“, ты понимаешь? Надо Ваньке снимать на видео, надо маме отправить. Ой, а ты как? Ну ладно, потом расскажешь, у меня тут Варька с горшка свалилась, пока. Целую».
Первые годы я отвечала Юле подробно. На пятый год начала отвечать короче. На седьмой я просто перестала брать трубку. Она прислала смс: «Ты чего? Обиделась?». Я ответила: «Нет, работы много». Это была ложь и правда одновременно. Работы правда было много. Я стала брать её больше. Легче, когда занят.
В тридцать пять я пошла к Нелли Аркадьевне. Это была пятая клиника и не помню какой по счёту врач. Про неё мне сказала коллега: «Она жёсткая, но честная. Сюсюкать не будет».
Мне не нужно было сюсюкать.
Нелли Аркадьевна сидела за столом в очках с толстой оправой, и оправа эта была такая массивная, что казалось, она держит всё лицо, как каркас. Она посмотрела мои бумаги минут двадцать. Я сидела и считала плитки на потолке. Двадцать семь плиток. Одна с пятном от протечки.
Она подняла глаза.
«Вера Сергеевна. Давайте реалистично. У вас за плечами четыре неудачных цикла. Показатели уже низкие. Можно рассмотреть вариант с участием донора. Можно попробовать ещё один свой цикл, но я, как врач, честно скажу: шансы около пяти процентов. Это немного».
Я молчала.
«Думайте. Только не тяните. Возраст тоже не стоит на месте».
Я вышла из клиники. На улице шёл мелкий дождь, ноябрьский, противный. Я не взяла зонт. Стояла на крыльце и не понимала, куда идти. Вроде бы домой. Но домой означало Саше всё рассказать. А я не могла. Не могла ещё раз видеть, как он гладит меня по голове.
Такси подъехало через пять минут.
Водитель попался разговорчивый. Включил какое-то радио. Там пела женщина про то, что «мы станем семьёй, и будет нас четверо». Я попросила: «Можно без музыки?». Он удивился, но выключил.
Мы ехали минут сорок. За окном проплывали дворы, магазины, школа, из которой выходили дети в синих куртках, их встречали мамы с пакетами. Я смотрела и как будто ничего не чувствовала. Как будто из меня что-то вынули, и теперь там сквозняк.
У подъезда я заплатила, вышла, поднялась к себе на четвёртый этаж. Открыла дверь. Саша был на работе. Я села на кухне, на свой табурет. Посмотрела на календарь на стене. На нём были обведены три даты ноября. Я встала, сняла календарь с гвоздя, аккуратно свернула пополам и положила в мусорное ведро.
И сказала вслух, в пустую кухню:
«Всё. Хватит».
Ничего не произошло. Не упала штукатурка, не заплакал где-то за стеной ребёнок для контраста, не зазвонил телефон. И сосед сверху, обычно орущий на жену, в этот вечер молчал. Просто стало очень тихо. Я сидела в этой тишине, и мне показалось, что впервые за семь лет я слышу, как работает холодильник.
Вечером я рассказала Саше. Он молчал долго, минут пять. Потом сказал:
«Хорошо».
И всё. Без обсуждений. Мы поужинали. Легли спать. Утром жизнь продолжилась.
Тут начинается странное. Объяснить как следует не получится, но попробую.
После того вечера я стала другим человеком. Не сразу. Медленно. За несколько месяцев.
Через неделю я выбросила все папки с анализами в большой мусорный мешок и отнесла на помойку. Кроме одной. Эту, синюю, почему-то оставила. Задвинула на антресоли и забыла.
Потом поехала в горы. Одна. Саша не мог, работа. Я сказала: «Я сама». Он удивился, но отпустил. Я каталась на лыжах десять дней подряд. Падала, вставала, снова каталась. В последний день поняла, что у меня болят только мышцы. Больше ничего не болит. Это было новое ощущение.
На шестой день я упала на синей трассе, неудачно. Лыжа улетела в сторону, палка отлетела, и я какое-то время просто лежала в снегу на спине. Небо было синее, резкое, как будто постиранное. Мимо промчалась группа детей с инструктором, они смеялись и кричали друг другу что-то про «поехали, поехали». Я лежала и думала: а ведь мне хорошо. Прямо вот здесь, в снегу, в шлеме, с вывернутой ногой, без лыжи, в сорока минутах от ближайшей кабинки, мне нормально. Я встала, нашла лыжу, спустилась до низа. Вечером выпила вина в гостиничном баре. Впервые за много лет вино показалось вкусным. Раньше я от него отказывалась: вдруг цикл, вдруг нельзя. Теперь всё было можно.
Записалась на курсы английского. В тридцать шесть учить язык, конечно, странно, но я записалась. Не знаю зачем.
Мы с Сашей завели кота. Вернее, он нас завёл. Пришёл во двор, сел у подъезда, посмотрел. Я позвала его. Он пошёл. Мы назвали его Пух, хотя он был серый и тощий. Пух ел за троих и через месяц стал шарообразным. Мы над ним смеялись по вечерам.
Я стала смеяться. Это тоже было новое.
Свекровь Тамара Викторовна перестала звонить. Звонила по праздникам, сухо. Я думаю, Саша ей что-то сказал. Я не спрашивала. Стало легче дышать.
С Юлей мы тоже разобрались. Я ей написала длинное сообщение, честно. Что не могу слушать про её детей, что это больно, что я не хочу этой боли, что, может быть, мы встретимся через год. Она обиделась. Полгода не писала. Потом написала короткое: «Ты как?». Я ответила: «Нормально». И всё.
На работе меня повысили. Неожиданно для меня самой. Я начала ездить в командировки в Питер, один раз в Казань. Мне это нравилось. Чужие гостиницы, одинаковые полотенца, рассвет над чужим городом из окна.
Саша в какой-то момент сказал: «Ты знаешь, ты стала красивая». Я рассмеялась. Но запомнила.
Мне было тридцать шесть. Семь лет позади. Впереди непонятно что, но уже не то кромешное что, которое было раньше. А нормальное, живое.
И тут я решила купить трёшку.
Это было действительно назло. Я не буду врать. Тамара Викторовна как-то обронила в телефон, уже по нерегулярным своим звонкам: «Двушки вам хватит, чего вам больше». Саша передал. Я сидела, смотрела в окно, и во мне что-то вспыхнуло. Не злость даже. А какое-то упрямство.
Я сказала Саше вечером:
«Возьмём ипотеку. Большую. На трёшку».
Он посмотрел. Долго. Потом спросил:
«Зачем нам трёшка?»
«Просто так», ответила я. И добавила: «Хочу».
Он подумал. Сказал:
«Ок».
Это было очень по-нашему. «Ок». За которым лежит всё.
Следующие два месяца я занималась только квартирами. Риелтор попался хороший, спокойный, звали его Михаил. Он возил меня по квартирам, смотрел, как я щупаю подоконники, открываю и закрываю шкафы. Не лез с советами. Мне это нравилось.
Я выбрала на восьмом этаже в новом доме на окраине. Не потому что там хорошо, а потому что там был большой балкон и свет. Три комнаты, кухня-гостиная, два санузла. Я ходила по пустой квартире, и мои шаги отдавались эхом. Это было новое, сильное ощущение. Как будто я купила не квартиру, а воздух.
«Что тут будет?» спросил Михаил, когда я уже подписывала документы.
«Ничего», сказала я. Подумала и уточнила: «Комната для меня, кабинет для мужа, и третья пусть будет пустая».
Он посмотрел на меня странно. Не сказал ничего.
Ипотека была на двадцать лет. Платёж такой, что у меня на секунду потемнело в глазах, когда я увидела цифру в договоре. Но я подписала. Саша подписал. Мы вышли из банка, сели в машину, и я сказала:
«Ну всё. Ипотека плачет».
Саша засмеялся. Хорошо засмеялся, как раньше, когда мы только познакомились.
Мы переехали в конце сентября. Я таскала коробки и думала: странно, я всегда представляла, что в новую квартиру буду переезжать с детской кроваткой. А я переезжаю с фикусом и котом. И мне хорошо.
Пух обнюхал все углы и залёг в коридоре. Фикус я поставила на подоконник в кухне. Саша собирал стеллаж. Я разбирала коробки. Между нами было хорошее, спокойное молчание. Как после долгой дороги, когда вы приехали и не надо никуда торопиться.
В октябре я заметила, что у меня задержка. Я не обратила внимания. У меня это бывало от стресса, а стресса было переезд, ипотека, работа. Я махнула рукой и забыла.
Через пару недель меня тошнило от кофе. Я пью кофе двадцать лет, по утрам две чашки. А тут тошно. Я подумала: наверное, простыла. Начало осени, все болеют.
Потом я не влезла в любимые джинсы. Подумала: мало двигаюсь, надо в зал.
А потом у меня опухли пальцы. Кольцо бабушки, которое я ношу на мизинце с пятнадцати лет, перестало сниматься. Я попыталась стащить его мылом, оно не поддалось. Я посмотрела на палец. Он был толще, чем обычно.
Вот тут я впервые подумала.
Нет, не подумала. У меня в голове даже слова этого не появилось. Но что-то внутри медленно повернулось. Как ключ в замке, очень медленно.
Я пошла в аптеку через двор. Взяла три теста. Разных. Кассирша мне улыбнулась. Я не улыбнулась в ответ.
Дома я положила тесты на стол в ванной. Посмотрела на них. Потом вышла в кухню, налила себе воды. Выпила. Вернулась. Взяла первый тест.
Потом я стояла, прислонившись поясницей к холодному краю раковины. Смотрела на пластиковую полоску, которая у меня липла к потной ладони. Слышала, как гудит холодильник. Новый, я его только что купила, он всё ещё слегка вибрировал, притирался к своему углу.
Через кухню от меня, на подоконнике, стоял фикус. Один на всю квартиру, свидетель. Других зрителей не было.
Таймер на телефоне пикнул.
Я посмотрела.
Две полоски.
У меня прикусилась щека изнутри. Я почувствовала во рту привкус железа. Взяла второй тест. Сделала. Положила. Села на край ванной. Стала ждать.
Две полоски.
Третий я даже делать не стала. Но сделала, для верности. Две полоски. Все они лежали у меня на полке рядом, как три маленьких кирпича, и я смотрела на них и не могла понять, что я чувствую.
Я не чувствовала ничего.
Это важно сказать. Я думала, что в такой момент, если он вдруг случится, я буду рыдать от счастья, падать на колени, звонить маме, бежать к Саше. Так в кино бывает.
В жизни не было ничего из этого. В жизни я сидела на краю ванной, в пустой квартире, и в голове не было ни мыслей, ни чувств, только тихая, звенящая пустота.
Я встала. Вышла в коридор. Села на пол возле входной двери. Пух подошёл, понюхал меня, сел рядом. Мы так сидели, наверное, час. Я не двигалась. Он тоже. Иногда моргал.
Саша приехал в семь вечера. Открыл дверь. Увидел меня на полу.
«Вер. Ты чего?»
Я молча протянула ему один из тестов. Он взял. Посмотрел. Посмотрел на меня. Снова на тест. И медленно сел на пол рядом со мной.
Мы сидели так, наверное, полчаса. Не говорили вообще ничего. Пух лежал между нами. В какой-то момент Саша сказал:
«Ну ок».
Я засмеялась. Сквозь слёзы, но засмеялась.
К Нелли Аркадьевне я пошла через неделю. На УЗИ. Я не хотела к ней. Я хотела к кому угодно, только не к ней. Но к ней была запись, и я пошла.
Всю эту неделю я не спала нормально. Лежала и смотрела в потолок новой квартиры, в котором ещё не знала ни одной трещины. В старой я знала все. Саша спал рядом, ровно, как человек, у которого есть спокойная совесть. Я ему даже завидовала в эти ночи. Я думала: что, если врач на УЗИ скажет про ошибку. Что ничего нет. И я не понимала, чего мне больше хочется, чтобы сказала или чтобы не сказала. Ни один из вариантов не был правильным. Ни один не освобождал.
На третью ночь я встала, прошла в третью комнату, ту самую, пустую. Села на пол. В комнате было холодно, пол под пижамой ощущался ледяным. Я сидела минут двадцать, глядя в стену. Стена была белая, свежая. Я попыталась представить, что на ней висит кроватка. Не получилось. У меня в голове не было картинки кроватки в этой комнате. Я столько лет гнала эту картинку, что она у меня не сохранилась.
Я вернулась в постель. Саша во сне обнял меня. Я замерла и ждала, пока он отпустит, минут десять. Потом уснула.
Она посмотрела на меня, когда я села в кресло. Молча. Потом кивнула на кушетку. Я легла. Она водила датчиком по моему животу долго. Дольше, чем обычно.
Потом сказала, не оборачиваясь:
«Вера Сергеевна. Здесь два плодных яйца».
Я не сразу поняла.
«В смысле, два?»
«В смысле, два», повторила она. И добавила: «Двойня. Оба с сердцебиением. Поздравляю».
Я лежала и смотрела в потолок. Там тоже были плитки. Я стала их считать. Досчитала до восьми и поняла, что плачу. Не от радости и не от горя. А от какого-то третьего чувства, для которого у меня нет слова.
Нелли Аркадьевна протянула мне бумажную салфетку. Не посмотрела. Она смотрела в монитор. Потом сказала:
«Бывает».
Это было всё утешение, которое она мне предложила. И знаете, это было лучшее утешение, которое можно было предложить.
Я не буду рассказывать про беременность. Это скучно. Тошнило, отекало, не спала, боялась. Как у всех. Нас положили в больницу на тридцать шестой неделе. Двойня. Роды прошли планово, операционно. Девочка и мальчик, по две триста, по две четыреста.
Домой, в трёшку, я привезла их в конце мая. Дом уже был не пустой. Пока я лежала, Саша собрал детскую. Две кроватки, пеленальный, шкаф. Всё серое и белое, как я хотела. На стене повесил одну картинку, маленькую, с мишкой. Больше ничего.
Первые три месяца я не помню. Это правда. Я помню только запах молока и памперсов, скрип кроваток, и то, как Пух обходит колыбельки кругом, сохраняя достоинство. И как Саша спит на кухне на полу, потому что я сплю в детской между кроватками.
Сегодня им восемь месяцев. Сегодня они впервые уснули одновременно, и я поняла, что могу разобрать ту коробку.
И вот я сижу на полу в коридоре, и у меня на коленях эта синяя папка. В ней сорок с чем-то листов. Все мои анализы. Все мои «нормы» и «отклонения». Все цифры, которые ничего не значили. Все заключения от пяти разных врачей. Все чеки из аптек, которые я зачем-то сохраняла.
Я долго думаю, что с ней сделать.
Можно выкинуть. Торжественно, с мешком для мусора, как в кино. Я выкинула большую часть тогда, в ноябре, могу выкинуть и это.
Можно сжечь. На балконе, в металлическом ведре, как колдуньи в фильмах про эмансипацию.
А можно оставить.
Я встаю. Иду в гостиную. На стеллаже, который собрал Саша, есть верхняя полка, до которой я едва дотягиваюсь. Там стоят три книги, которые я всё собираюсь прочитать. Я кладу папку рядом с книгами. Поправляю, чтобы стояла ровно.
Пусть лежит. Пусть помнит.
Я возвращаюсь на пол, к своей коробке. В коробке ещё какие-то бумаги, старая записная книжка, ненужный кабель. Я разгребаю. И вдруг вижу, на самом дне, тот самый календарь. Настенный. Который я сняла и выбросила в ведро семь лет и что-то месяцев назад.
Как он сюда попал, я не знаю. Наверное, Саша вытащил тогда из мусорки и засунул в коробку. Саша такой. Он ничего не говорит, но ничего не выбрасывает.
Я разворачиваю календарь. На нём ноябрь, тот ноябрь. Три даты обведены красным. Я смотрю на них, и мне смешно. Тихо, про себя.
Я думаю: сколько всего я тогда не знала.
Я думаю: хорошо, что не знала.
Потому что если бы мне в тот вечер кто-то сказал: «Вер, через два с половиной года у тебя будут двое. В новой трёшке. И ты будешь сидеть ночью на полу и разбирать эту коробку», я бы не поверила. Я бы, наверное, разозлилась. Я бы сказала: «Уйди. Не надо мне обещаний. Я научилась жить без».
И в этом главное, что я поняла. Не в том, что «надо верить и ждать». Это ерунда. Я не верила и не ждала. Я просто устала и пошла дальше. И где-то там, по дороге, в пустой трёшке с фикусом и котом, меня это догнало.
Я думаю, что оно догоняет, когда ты уже не оборачиваешься.
Но это, может быть, я просто сочиняю. Я не знаю, как оно на самом деле.
Я сижу ещё минут десять. Потом где-то в комнате хнычет сначала один. Через полминуты присоединяется второй. Стереоэффект. Пух идёт проверять. Я встаю с пола, тело затекло, колени хрустят.
Ипотека плачет. Дети плачут. Кот не плачет, но всё равно беспокоится. Весь дом в разной степени плачет.
Я иду в детскую. Беру одного на руки. Второго пока оставляю, он подождёт. Тот, что у меня на руках, пахнет молоком и сном. Я прислоняюсь к нему щекой. Качаю.
Плачу только я, внутри, коротко и тихо. Потом перестаю.
Пойду ко второму. Потом к первому. Потом снова ко второму. Так до утра.
А утром снова жить. В трёшке, которая плачет. На восьмом этаже. С фикусом, котом, мужем и двумя, которых, как мне когда-то сказали, у меня не будет.
Вот такая у меня история.
Спасибо, что дослушали.
Примечание: это личная история автора. Текст не содержит медицинских рекомендаций, экспертных оценок или призывов к действию. При вопросах здоровья и репродукции обращайтесь к профильным специалистам.
Рекомендуем почитать