Есть люди, которых жизнь ломает. А есть те, кого она только закаляет. Махмуд Эсамбаев был из вторых. Его выбросили в степь без дома и документов — а он вернулся оттуда звездой, которую знал весь мир.
Аул Старые Атаги, 1924 год. Горы, пыльная дорога, глиняные дома. Никакого театра в радиусе ста километров. Отец — крестьянин, мать — обычная женщина, которая в жизни не видела балета.
И вот этому мальчику восемь лет. Деревенский праздник. Он выходит и начинает танцевать.
Взрослые замолкают. Кто-то говорит вполголоса: «Этот мальчик рождён не от земли».
В чеченской традиции танец — это не то, что показывают на сцене. Это язык. На нём говорят о любви, уважении, горе, силе. Махмуд этот язык понял раньше, чем научился читать.
В тринадцать лет его взяли в Чечено-Ингушский ансамбль. Профессиональная сцена, гастроли, настоящие зрители. В тринадцать.
Всё шло хорошо. До февраля 1944 года.
Той зимой Сталин подписал приказ о депортации чеченцев и ингушей. Ночью людей выгоняли из домов, грузили в товарные вагоны и везли в Среднюю Азию и Казахстан. Целый народ — в степь. За одну ночь.
Махмуду было двадцать лет.
Он оказался в Киргизии с клеймом «спецпоселенец». Это означало: без разрешения коменданта нельзя никуда уехать, нельзя сменить работу, нельзя вернуться домой. Фактически — тюрьма без решёток.
Что он сделал? Пошёл в театр. В Киргизский государственный театр оперы и балета.
Стал учиться киргизским танцам. Потом узбекским. Потом казахским. Каждый народ рядом с которым жил — он брал у него всё, что мог взять. Не из карьерных соображений. Просто потому что ему было интересно. Потому что в каждом движении он видел живую историю.
Вот здесь и началось то, что потом назовут феноменом Эсамбаева.
Когда после смерти Сталина ограничения сняли, Махмуд наконец смог ехать куда хотел. И он поехал. В Индию — изучать классический индийский танец. Не по книжкам, а у живых учителей, месяцами. Потом в Мексику. Потом в Испанию. Потом в Египет.
Он не учил движения. Он погружался в культуру целиком — в музыку, в ритм, в смысл каждого жеста.
Мексиканский хореограф Маурисио Оро после совместной работы сказал: «Этот человек умеет становиться другим народом. Я не понимаю, как это возможно».
В 1957 году в Москве проходил Всемирный фестиваль молодёжи. Эсамбаеву было тридцать три года. Он вышел на сцену с программой «Танцы народов мира» — больше двадцати номеров: чеченский, индийский, испанский, египетский, мексиканский, аргентинский.
Зал не просто аплодировал. Зал не понимал, как один человек может быть настолько разным.
После того фестиваля о нём говорила вся страна.
В обычной жизни Эсамбаев был совсем другим человеком — шумным, смешливым, щедрым. Обожал поесть. Мог полчаса рассказывать, как правильно готовить чеченское блюдо. Принимал гостей так, что стол буквально ломился.
Его московская квартира выглядела как небольшой этнографический музей. Маски из Африки, ткани из Индии, фигурки из Латинской Америки. Каждая вещь — с историей и с поездкой за плечами.
И везде, в любой обстановке — белая папаха на голове.
На правительственных приёмах. На встречах с иностранными делегациями. В Кремле. На сцене.
Однажды кто-то из чиновников намекнул, что здесь, мол, принято снимать головной убор.
Эсамбаев ответил без злости, спокойно: «Я чеченец. Это моя честь. Я её не снимаю».
Когда Индира Ганди при личной встрече спросила его про папаху, он сказал просто: «Вы всегда в своём сари. Это ваша культура. Папаха — моя». Она засмеялась и зааплодировала.
Папаха — это была не поза и не эпатаж. После депортации, после лет ссылки, после того как у него отняли дом и родину — она стала тем, что никто не мог у него забрать. Видимым знаком того, что он знает, кто он такой.
Он получил все возможные советские награды. Народный артист СССР. Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии. Чеченец — и при этом один из самых любимых артистов огромной страны. В этом был свой парадокс, своя особая история.
Выступал он до последнего. Когда спрашивали почему не отдыхает, говорил: «Перестану танцевать — умру».
В конце жизни сильно болели ноги — те самые, которые всё и держали. Он соглашался на операции, на реабилитации. Лишь бы снова выйти на сцену.
Когда в семьдесят с лишним лет он выходил, зал вставал. Не из уважения к возрасту. Просто когда он начинал двигаться — что-то в зале менялось. Время как будто останавливалось.
В январе 2000 года его не стало. Похоронили на родине — в ауле Старые Атаги, откуда он вышел тем самым мальчиком с праздника.
На памятнике он в белой папахе.
Сам он говорил о своём танце так: «Я не танцую. Я молюсь телом».
Молитву услышали на всех континентах.
Если вы помните его выступления — поделитесь в комментариях. А как думаете: папаха была для него гордостью или всё-таки вызовом? И смог бы он стать тем, кем стал, если бы не депортация — или именно она его и сделала?