Одним из основателей студенческой антифашистской организации «Белая роза», которая в 1942–1943 годах действовала в Мюнхене, был Александр Шморель. Этим именем могли бы гордиться и Россия, и Германия. Но сегодня оно оказалось практически забыто.
Немцы, для которых «Белая роза» стала легендой, стараются не заострять внимания на том факте, что Александр по крови, а особенно — по душе своей был русским. Их можно понять: «Белая роза» — единственная молодежная организация Сопротивления, действовавшая в Третьем рейхе, да и та создана при участии русских.
Возможно, поэтому имя Александра Шмореля часто остается в тени. Даже в фильмах о «Белой розе» он, одно из главных действующих лиц, проходит эпизодами.
А ведь именно Шморель не только создал с Гансом Шоллем эту организацию, не только дал ей романтическое имя — как символ чистоты и любви, но и разбудил в своих друзьях интерес к России, к ее культуре. Немецкие студенты даже всерьез занимались изучением русского языка — чтобы читать произведения русской литературы в подлиннике...
В 2007 году Германская епархия РПЦЗ причислила Александра Шмореля к лику местночтимых святых. Его имя носит одна из площадей Мюнхена. Советский режиссер Савва Кулиш много лет назад снял фильм о Шмореле. А в провинциальном Оренбурге о нем вышли две книги.
Тем не менее большинство немцев и россиян не знают подробностей об этом человеке. Если вообще когда-нибудь о нем слышали.
Из Оренбурга в Мюнхен
Александр родился в 1917 году в Оренбурге, в семье врача.
Предки его отца, Гуго Карловича Шмореля, приехали в Россию в середине XIX века из Восточной Пруссии.
Мать, Наталья Введенская, была русской. Она умерла от тифа, когда мальчику исполнилось два года, и его поручили заботам нянюшки — Феодосии Константиновны Лапшиной. По семейному преданию, нянюшка была прямым потомком ни много ни мало — самого Стеньки Разина...
Спустя два года после смерти жены Гуго Шморель женился во второй раз, теперь уже на немке — Елизавете Хофман. Она работала сестрой милосердия в лазарете, где служил Шморель-старший.
Когда Елизавете оставалось несколько недель до родов, с большими трудностями и приключениями — шла Гражданская война — семья перебралась в Германию, в Мюнхен, где жили родственники Елизаветы.
Александра они забрали с собой. Для его русской няни пришлось подделать документы и выдать ее, ни слова не говорившую по-немецки, за немку.
Через несколько дней по приезду в Мюнхен у Александра родились брат Эрих и сестра Натали...
Хотя в семье русскими были только няня и маленький Шурик, да и то наполовину, в доме царил поистине русский дух: на обед подавали пельмени и блинчики, чай пили только из самовара, сахар — вприкуску, лакомились вареньем, которое варила Феодосия Константиновна.
В доме говорили на русском. У детей были воспитатели, которые преподавали им русский язык и литературу.
В круг общения Шморелей входили медики, люди искусства, священнослужители.
Одним из ближайших друзей Гуго Шмореля был художник Леонид Пастернак — отец Бориса Пастернак. Он часто приходил в гости со своей женой, известной пианисткой Розалией Кауфман, и детьми.
Карандашный портрет Бетховена работы Леонида Пастернака с посвящением Гуго Шморелю и сегодня висит над роялем в гостиной семьи Эриха Шмореля.
Сам Александр прекрасно играл на пианино, занимался в художественной студии — его считали многообещающим скульптором...
Хотя отец был протестантом, а мачеха — католичкой, Александра воспитывали в православии. Не последнюю роль в этом играла его няня.
Немец о немцах
В 13 лет Александр Шморель поступает в гимназию. Здесь он знакомится с Кристофом Пробстом, который станет его ближайшим другом на всю жизнь.
(А жить им оставалось всего 12 лет. Пробст, участник «Белой розы», будет казнен нацистами в феврале 1943 года.)
В 1937-м Александр получает аттестат зрелости и, чтобы избежать призыва в армию, записывается добровольцем отбывать трудовую повинность. Вот строчки из его письма, адресованного Ангелике — сестре Кристофа Пробста:
«У нас здесь вскрывают письма. Было бы неприятно, если бы они узнали мое мнение о них. Оно не слишком лестное. И потом, они ведь знают, что я родился в России...
У нашего высшего командования — у всех — на лице скорее гримаса диких зверей, а уж никак не человеческое выражение...
Я тут недавно включил радио. Вдруг начали исполнять Шопена, такую потрясающе необузданную и страстную вещь. Во мне все негодование и злость вновь поднялись против этого несвободного существования...
Но и здесь меня не покидает надежда на счастливое будущее. У меня постоянно перед глазами цель — свободная жизнь, и я лишь смеюсь над этими людьми, окружающими меня.
Если бы не отец, меня давно уже не было бы в Германии. Никакая страна не сможет мне заменить Россию, будь она столь же красива. Никакой человек не будет мне милее русского человека...»
И это писал 20-летний немец, покинувший Россию четырехлетним ребенком...
И все же призыва избежать не удалось. В 1937-м Александр отправляется служить — в батальон конной артиллерии. Он становится свидетелем «воссоединения» Австрии с Германией, видит присоединение Судетов и жестокие расправы над протестующим чешским населением...
Весной 1939-го Александр возвращается в Мюнхен и поступает на медицинское отделение университета. Но уже со второго курса его снова призывают в армию.
В составе санитарной роты он попадает во Францию, но через несколько месяцев ему удается получить увольнение для продолжения образования. В это время он знакомится с Гансом Шоллем, также студентом-медиком.
Русский о русских
Пасху 1941 года Александр проводит в кругу семьи. Он часто бывает в русской церкви, встречается с соотечественниками — так же, как и Шморели, они бежали из России в годы Гражданской войны.
«Где божья справедливость? — пишет Александр Ангелике. — Где она? По дороге к церкви в пасхальное воскресенье — простой народ. А обыватели уже перед обедом стояли в очередях перед кинотеатром.
Вонючий сброд! Почему у этих созданий есть работа, хлеб, кров, родина? И почему всего этого нет у тех, кого я видел сегодня в церкви?
Это же все люди, потерявшие родину, дабы спастись от несвободы. Они молятся уже 22 года. Даже сейчас, когда их уже во второй раз гонят, они все верят, они все опять идут в церковь и молятся, и надеются.
Разве вера — не высшее благо? Не это ли самое ценное? Не отпустятся ли за это все остальные прегрешения?..»
Под влиянием Александра его друзья, Кристоф и Ангелика Пробст, начинают учить русский язык. А он пишет им письма: «Я люблю в России вечные степи и простор, леса и горы, над которыми не властен человек. Люблю русских, все русское, чего никогда не отнять, без чего человек не является таковым.
Их сердце и душа, которые невозможно понять умом, а можно только угадать и почувствовать, являются их богатством, — богатством, которое никогда не удастся отнять.
И даже если нам не представится возможность взглянуть в глаза этим людям, то они улыбаются нам со страниц романов и рассказов Гоголя, Тургенева, Чехова, Толстого, Лермонтова, Достоевского...»
Александр глубоко переживал нападение Германии на Советский Союз, хотя и был противником большевизма. Позже, на допросах в гестапо, он скажет: «Из-за сегодняшней войны я попал в сложное положение. Как можно уничтожить большевизм и предотвратить при этом завоевание российских земель? Я вновь хочу подчеркнуть, что, в соответствии с моим мышлением и мироощущением, я больше русский, чем немец...»
Варшава
Зимой 1942 года Ганс Шолль знакомит Александра с художником Манфредом Эйкемайером. Тот рассказывает об истреблении евреев, о еврейских гетто.
Возможно, тогда впервые и возникает у друзей идея создать антифашистскую организацию. Их цель — рассказать людям о преступлениях Третьего рейха.
В одной из листовок Александр писал: «Нет, не о еврейском вопросе хотели мы написать в этом листке, не сочинить речь в защиту евреев — нет, только в качестве примера мы хотели привести тот факт, что с момента завоевания Польши 300 000 евреев в этой стране были убиты самым зверским способом. В этом мы усматриваем ужасающее преступление над достоинством людей, преступление, которому не было равных во всей истории человечества».
Появление первых листовок совпало с началом бомбардировок немецких городов союзными войсками. Их читала не только Бавария, но и Ульм, Штутгарт, Регенсбург, Зальцбург, Вена...
Друзьям не удалось долго скрывать свою деятельность от близких. Вскоре к ним присоединилась София — сестра Ганса Шолля.
В конце июля студентов неожиданно откомандировывают на Восточный фронт. Александр Шморель, Ганс Шолль и Вилли Граф, также будущий участник Сопротивления, попадают во 2-ю студенческую роту.
Александр пишет: «Я вновь увижу Россию! Мы будем работать в полевых лазаретах — пока еще неизвестно, как долго. Я думаю, что к зимнему семестру мы все-таки вернемся в Мюнхен».
Через три дня друзья оказались в Варшаве. Увиденное потрясло их.
«Отовсюду на нас смотрит беда. Мы отводим глаза», — пометил Вилли Граф в своем дневнике.
«Пребывание в Варшаве сделает меня больным, — писал домой Ганс Шолль. — Слава богу, завтра едем дальше. На тротуаре лежат умирающие от голода дети и просят хлеба, а с противоположной улицы доносится раздраженный джаз»...
Письма из Гжатска
30 июля 1942 года их эшелон пересек границу России. В первых числах августа они были уже в Вязьме. Друзья попали в 252-ю дивизию, с которой отправились в Гжатск.
Работы для студентов санитарной роты почти не было. Они бродили по окрестностям, заводили знакомства с местным населением.
Ганс, побывав в гостях в крестьянском доме, писал: «Там мы выпили несколько стаканов водки и пели русские песни, как будто вокруг царили мир и покой».
А это — письмо Ганса Шолля к любимому учителю, профессору Хуберу: «Россия во всех отношениях безгранична, как безгранична и любовь ее народа к родине. Война шагает по стране, как грозовой дождь. Я вместе с тремя хорошими друзьями, которых вы знаете, все в той же роте. Особенно я дорожу моим русским другом. Очень стараюсь тоже выучить русский язык».
(Впоследствии профессор Хубер будет принимать активное участие в деятельности «Белой розы» и так же, как его студенты, будет схвачен и казнен.)
По-видимому, Александр Шморель пользовался большим авторитетом у своих сослуживцев. Под его влиянием многие начинали смотреть на Россию другими глазами.
Так, Вилли Граф писал из Гжатска своей подруге: «Хорошо, что я могу оставаться здесь с хорошими знакомыми из Мюнхена. Один из нас, тоже медик, отлично владеет русским, потому что родился здесь и во время революции вынужден был вместе с родителями покинуть страну. Потом он практически стал немцем.
И вот он впервые вновь увидел эту страну, и мне открывается многое, что ранее оставалось неизвестным или, по крайней мере, непонятным. Он часто рассказывает нам о русской литературе, да и с людьми устанавливается совсем другой контакт, чем когда не можешь объясниться.
Мы частенько поем с крестьянами или слушаем, как они поют и играют. Так немного забываешь все то печальное, с которым так часто приходится встречаться...»
Александр свои письма домой писал по-русски. Они были переполнены любовью к России.
«Я часто и подолгу разговариваю с русским населением — с простым народом и интеллигенцией, особенно с врачами. У меня сложилось самое хорошее впечатление. Если сравнить современное русское население с современным немецким или французским, то можно прийти к поразительному выводу: насколько оно моложе, свежее и приятнее...»
«За двадцать лет большевизма русский народ не разучился петь и танцевать, и повсюду, куда ни пойдешь, слышны русские песни. Несмотря на бедность, народ тут чрезвычайно гостеприимный. Как только приходишь в гости, самовар и все, что найдется в доме, сразу же ставится на стол. Я часто захожу к священнику, еще довольно бодрому старику. Кроме добра, я здесь ничего не видел и не слышал...»
Пятая листовка
В конце октября 1942 года немецкие студенты уехали из Гжатска. На память они купили самовар. Александр вез домой в Германию еще и балалайку, на которой играл и пел русские песни весь обратный путь...
В Мюнхене все теперь казалось ему чужим и отвратительным. «Целыми днями я думаю о вас и о России, — писал он друзьям в Гжатск. — По ночам мне снитесь вы и Россия, потому что моя душа, мое сердце, мои мысли — все осталось на Родине. Но пока я должен оставаться в Германии. Я смогу многое рассказать, когда мы увидимся вновь. Пока же еще рано об этом говорить».
Друзья вернулись в университет. Но их мысли были далеко от учебы. Чтобы выпускать листовки, требовалась бумага, а значит, необходимо было найти деньги на ее приобретение.
К организации присоединился Вилли Граф. 13 января 1943 года он записал в своем дневнике: «Мы начинаем действовать. Лед тронулся!»
Друзья работали над своей пятой листовкой. Она должна была создавать впечатление, что в Мюнхене действует массовое, хорошо организованное движение Сопротивления.
Листовка начиналась словами: «Воззвание ко всем немцам!» Ее тираж составил 6 000 экземпляров.
Друзья даже решились показать проекты этой листовки профессору Хуберу. Тот отклонил вариант Александра, назвав его «прокоммунистическим», и одобрил вариант Ганса Шолля…
Первую партию листовок развозили по городам и раскладывали по почтовым ящикам. Александр взял на себя Зальцбург, Линц и Вену. Из Вены он отправил несколько пачек во Франкфурт-на-Майне.
Вторую партию рассылали через почту. А когда конверты и марки кончились, стали раскладывать листовки по парадным и дворам, телефонным будкам и магазинам.
Вскоре о листовках узнали полиция и гестапо. Но никто не связал «Воззвание» с листовками «Белой розы», которые полтора года назад ходили в Мюнхене. Все было иным: и стиль, и тираж...
Переполох в университете
3 февраля 1943 года по радио официально сообщили о поражении 6-й армии генерала Паулюса под Сталинградом. В Германии был объявлен четырехдневный траур.
«Белая роза» не могли обойти это событие. Ответ был по-мальчишески дерзким.
В ночь на 4 февраля Александр и Ганс, вооружившись краской и кисточками, двинулись в центр города. «Долой Гитлера!», «Гитлер — убийца!» — писал Александр на стенах. Ганс следил, чтобы их не увидели.
Они повернули домой, только когда начало светать. Проходя мимо университета, не удержались и написали возле главного входа: «Свобода!»
Наутро весь Мюнхен только и говорил о надписях. Это был уже открытый вызов. Тайная полиция его приняла.
В результате расследования выяснилось, что в Мюнхене действует организация «Белая роза», штаб которой располагается где-то в центральных районах города. Власти через газеты обратились к населению и назначили большое вознаграждение...
Тем временем друзья начали распространять шестую листовку. Полиции по-прежнему не удавалось выйти на их след. Опьяненные успехом, забыв об осторожности, студенты стали раскладывать листовки по аудиториям в университете...
18 февраля родителям Шоллей сообщили, что полиция вышла на след Софии. Они успели предупредить детей. Ганс и София вынесли из дома чемодан, набитый листовками, и не придумали ничего лучше, как распространить их в главном здании университета.
Они торопились опустошить чемодан до окончания лекции. Им это почти удалось.
Последнюю пачку София сбросила с верхнего этажа в пустой холл. Она пролетела прямо перед носом хаузмайстера Шмида. Тот бросился наверх, чтобы схватить нарушителей. Навстречу с пустым чемоданом спускались брат и сестра Шолль.
Ни убегать, ни отпираться они не стали. Приехавшая полиция увезла их в гестапо.
Спустя несколько часов полиция уже знала имена участников «Белой розы».
На следующий день был задержан Кристоф Пробст, жена которого только накануне родила их третьего ребенка.
Еще через три дня, 22 февраля, состоялся суд, продолжавшийся не более двух часов. Приговор — смертная казнь — был приведен в исполнение в тот же день. Гансу Шоллю исполнилось 24 года, Софии — 21, Кристоферу — 23...
Загадка Эльмау
Александр узнал о случившемся по пути на лекцию. Он попытался предупредить Вилли Графа, но было поздно: Вилли на связь не явился.
Александр понимал, что ему необходимо срочно покинуть Мюнхен. Но как это сделать, если его уже разыскивает гестапо?
Тогда он вспомнил о своем приятеле из русского окружения Николае Гамасаспяне.
Николай был сыном петербургских армян, покинувших Россию во время Гражданской войны. Он родился на русском корабле, который шел от берегов Крыма в Болгарию. В его болгарском паспорте так и было записано: «Место рождения — Россия», без указания города, так как корабль, на котором он увидел свет, считался русской территорией.
За этим-то болгарским паспортом Александр и пришел к другу. Николай, не раздумывая, согласился помочь.
(Позже Гамасаспян будет арестован и несколько месяцев проведет в гестапо и тюрьме. Однако доказать его причастность к деятельности «Белой розы» не удастся. Александр возьмет всю вину на себя, заявив, что украл паспорт.)
Вклеив в чужой паспорт свою фотографию, Александр Шморель отправляется в Эльмау — курортный городок на границе со Швейцарией, где не раз отдыхал с родителями.
Здесь его задерживает полиция, но, проверив документы, отпускает...
Что потом произошло в Эльмау, неизвестно по сей день. То ли Александр почувствовал, что его узнали, и попытался скрыться. То ли понял, что не сможет ночью, по морозу, перейти Альпы. Так или иначе, но он возвращается в Мюнхен...
Его фотография размещена во всех газетах в рубрике «Разыскивается преступник». За его голову назначено вознаграждение — 1 000 райхсмарок.
Недалеко от университета Александра застает воздушная тревога. Он вынужден спуститься в ближайшее бомбоубежище.
По одной версии, там его опознала и выдала полиции одна из студенток. По другой, его выдала подруга, к которой он пришел за помощью. Во всяком случае, имя предателя до сих пор хранится в тайне...
Суд состоялся 19 апреля 1943 года. Александр был приговорен к гильотине и казнен 13 июля. Прощаясь со священником, он сказал: «Я выполнил свою миссию в этой жизни и не представляю, чем еще мог бы заняться в этом мире».
В тот же день казнили профессора Хубера, а спустя три месяца — Вилли Графа...
Александр Шморель был похоронен по православному обряду на кладбище Ам Перлахер Форст. Несколько лет спустя возле него нашла свой покой няня Феодосия Константиновна.
Татьяна Лукина