Сначала пропали серьги. Маленькие, золотые, с гранатом: те самые, что достались Лене от бабушки.
Она искала их три дня. Перерыла шкатулку, заглянула за комод, подняла ковёр в спальне. серьги как сквозь землю провалились: нигде не было.
– Может, ты их в той сумке оставила, помнишь, коричневой? – Артём стоял на пороге, с кружкой кофе, в своей растянутой футболке. – Ну, в которой на дачу ездили.
– Я их вообще летом не надевала.
– Где-то дома лежат
Лена кивнула. Дома. Конечно, дома. Где им ещё быть.
Через неделю исчез конверт с деньгами. Пятнадцать тысяч, отложенные на техосмотр. Лежали в ящике письменного стола, под папкой с договорами. Лена всегда клала туда наличные, и всегда они лежали именно там.
Проверила ящик четыре раза. Потом ещё раз. Конверта не было.
– Ты точно туда положила? – Артём подошёл сзади, заглянул через плечо. – Может, в сумку переложила и забыла?
– Артём, я бухгалтер. Я не теряю деньги.
– Ну, все теряют.
– Я – не теряю.
Артем ушёл на кухню. Было слышно, как зашумел чайник.
Потом пропало кольцо. Простое, тонкое, с дорожкой из мелких бриллиантов. Артём подарил на десять лет совместной жизни. Лежало на полочке в ванной, в белом фарфоровом блюдце. Лена снимала его, когда мыла посуду.
Блюдце было пустым.
– Так, – Артём сел за кухонный стол, поставил ладони домиком. – Давай думать спокойно. Что у нас пропало?
– Серьги. Деньги. Теперь кольцо.
– И кто бывает в доме?
– Только Валя.
Валя приходила убираться по вторникам и пятницам. Шестьдесят два года, платок, всегда чистый фартук, всегда говорит «ой, Леночка» и «ой, Артёмчик». Десять лет работала. Первые пять у её матери, потом перешла к ним.
– Я не хочу об этом думать, – сказала Лена.
– Мы должны об этом думать.
– Валя?
– А кто ещё, Лен?
Лена молчала. На подоконнике жужжала муха, билась о стекло. Пахло вчерашней выпечкой и кофе.
– Предлагаю поставить камеру, – сказал Артём. – Маленькую. В гостиной, чтобы видела прихожую и коридор. Пару недель поснимаем, потом сделаем выводы.
– А если это не Валя?
– Тогда хотя бы будем знать, что не она.
Артем всегда говорил разумно. Лена это любила в нём: эту ровную, спокойную логику, умение разложить любую истерику на задачки с ответом.
Камеру купили в тот же вечер. Маленькую, чёрную, размером с монету. Артём сам её настроил, подключил к приложению в телефоне.
– Пишет в облако, – объяснил он. – Я тебе доступ открыл. Смотри, когда хочешь.
Прошла неделя. Ничего не пропадало. Валя приходила, мыла пол, вытирала пыль, говорила «ой, Леночка, худенькая ты, ешь плохо».
На девятый день исчезла цепочка. Серебряная, с крестиком.
– Вот, – сказал Артём вечером, открывая приложение. – Смотри сама.
Они сели рядом на диван. Экран был маленький, но чёткий. Видно было, как Валя вошла, сняла сапоги, надела тапочки. Потом возилась с ведром. Потом, и у Лены сжалось что-то внутри, Валя зашла в спальню. Постояла у трюмо. Открыла шкатулку. Что-то взяла. Положила в карман фартука.
– Господи, – выдохнула Лена.
– Я предупреждал.
– Нет, подожди, может, она просто…
– Лен.
Артем обнял её за плечи. Она чувствовала тепло его руки и запах его геля для душа: ментол и что-то хвойное.
– Завтра поговорим с ней, – сказал Артём. – Спокойно. Без полиции. Просто попросим вернуть и уволим. Хорошо?
Лена кивнула. В горле стоял ком.
Ночью она не могла спать. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как Артём ровно дышит рядом. Вспоминала, как Валя принесла им на Пасху кулич, завёрнутый в чистое полотенце. Как плакала на похоронах её мамы. Как полгода назад сунула ей в руки баночку мёда: «от племянника, пасечник он у меня, хороший мёд».
Люди меняются, думала Лена. Старикам нужны деньги. Может, болен кто-то, может, долги.
И всё равно что-то не сходилось.
В три часа ночи она встала, пошла на кухню, налила себе воды. Телефон лежал на столе: свой, не Артёма. Она открыла приложение.
Посмотрела запись ещё раз. С начала.
Валя входит. Раздевается. Идёт в кухню. Через сорок минут возвращается с тряпкой. Идёт в спальню.
Лена остановила видео.
Отмотала назад на двадцать минут до появления Вали в спальне.
И увидела Артёма.
Он был дома, хотя сказал ей утром, что уехал на работу к девяти. Вошёл в спальню, подошёл к трюмо, открыл шкатулку. Положил что-то внутрь. Постоял. Вышел.
Потом пришла Валя.
Лена смотрела на экран. Сердце стучало ровно, медленно, как будто чужое. Она перемотала снова. И снова. Он положил что-то в шкатулку. Она потом оттуда взяла.
Что?
Лена открыла холодильник, вытащила бутылку воды. Села за стол. Руки не дрожали. Это было странно. Она ждала, что будут дрожать.
Утром Артём ушёл на работу в половине девятого, как обычно Поцеловал её в висок, сказал:
– Ты сегодня сама с Валей поговоришь или вместе вечером?
– Вечером, – ответила Лена. – Я не готова.
– Как скажешь.
Дверь закрылась.
Лена подождала пятнадцать минут. Потом надела халат, прошла в его кабинет и открыла ящики стола.
Не искала: проверяла. Всегда всё проверяла, это была её работа. Цифры, даты, подписи.
В нижнем ящике, под стопкой инструкций от старой техники, лежала папка. Серая, картонная. Внутри распечатки выписок с какого-то счёта, о котором она слышала впервые. Счёт был на имя Артёма. За последние полгода с него ушло почти восемьсот тысяч рублей. Переводы раз в две-три недели.
Получатель один и тот же: Мальцева Ирина Сергеевна.
Лена положила папку на место.
Зашла в ванную, умылась холодной водой. В зеркале увидела лицо: бледное, но собранное, как перед годовым отчётом.
Вернулась в гостиную, села к компьютеру и открыла запись за последний месяц. Ускорила. Пересмотрела всё.
И увидела это четыре раза.
Четыре раза Артём, пока её не было дома, приходил и подкладывал что-то в шкатулку, в ящики, на полку в ванной. Подкладывал, а потом Валя, убираясь, натыкалась и перекладывала на видное место. Или забирала тряпочкой и несла на кухню, чтобы вечером спросить:
— Леночка, это ваше?
Но вечером, когда Лена возвращалась с работы, Артёма ещё не было. А потом он приходил и спрашивал:
— Ну что, спросила у неё? Ага. Ну и хорошо
.
А вещи всё равно пропадали. Потому что он их забирал ночью.
Лена сварила себе кофе. Крепкий, чёрный. Села у окна, положила руки на колени.
Ему нужно было, чтобы она уволила Валю. Или обвинила. Или подала заявление. Чтобы в доме был виноватый, когда позже, через месяц или три, вскроются настоящие пропажи. Крупные. Деньги со счетов. Техника. Машина.
Он выводил деньги. Готовился уйти. И хотел, чтобы когда всё обнаружится, был удобный виноватый: тот, на кого укажет полиция и кивнут соседи.
Лена взяла телефон, набрала Валю.
– Валентина Сергеевна, здравствуйте. Это Лена.
– Ой, Леночка, здравствуй.
– Я хотела спросить. Артём Юрьевич не просил вас ничего… особенного? За последние полгода.
Может, передать кому-то, вынести, положить куда-то.
В трубке помолчали.
– Леночка, – голос у Вали стал другой, тихий, ровный. – Я тебе хотела сказать, да боялась. Он мне два раза давал конверты. Сказал отдать женщине в кафе, она больная, родственница его. Я отдала. Потом поняла, что не дело это, но думала, может, правда родственница.
– Как выглядела женщина?
– Молодая, крашеная. Лет тридцать. В красной куртке.
– Спасибо, Валентина Сергеевна.
– Леночка.
– Да.
– Я у вас ничего не брала. Никогда.
– Я знаю, – сказала Лена. – Простите меня. И приезжайте в пятницу, пожалуйста. Всё хорошо.
Она положила трубку.
В обед пошла в банк. Открыла новый счёт на своё имя, перевела туда все деньги с общего. Подписала бумаги, получила карту, спрятала в кошелёк. Операционистка посмотрела на неё внимательно, но ничего не спросила.
Вечером Артём пришёл, как обычно, в восемь.
– Поговорила с Валей? – спросил он, снимая ботинки.
– Поговорила.
– И что?
– Сказала, что всё хорошо.
Он замер. На секунду. Посмотрел на неё.
– Сказала, что мы с ней продолжаем работать.
– Лена, ты видела запись.
– Я видела запись, – согласилась она. – Всю.
Он молчал. Лицо у него стало осторожное, будто он прикидывал, какое выражение сейчас уместнее.
– Ужинать будешь? – спросила она.
– Буду.
Они сели за стол. Она поставила перед ним тарелку супа. Налила себе. Взяла ложку.
– Артём. Кто такая Ирина Сергеевна Мальцева?
Он опустил ложку в тарелку. Очень медленно.
За окном проехала машина, свет фар прошёл по стене, по его лицу, по её рукам.
– Лена, – начал он.
– Не надо, – она подняла руку. – Не сегодня. Сегодня ужинаем, а завтра ты собираешь вещи и уезжаешь. Ключи от квартиры оставишь на тумбочке. Деньги с общего счёта я перевела. Камеру я не снимаю: пусть работает, мне так спокойнее.
Он смотрел на неё долго. Потом кивнул и взял ложку.
Суп был горячий, с укропом, пах домом. Лена ела спокойно не любила оставлять в тарелке.
Ночью, когда он уснул в гостевой, зашла в спальню, открыла шкатулку.
На дне лежали её серьги. Те самые, с гранатом. Цепочка с крестиком. Кольцо.
Всё было на месте. Он ведь и не прятал по-настоящему. Просто перекладывал, чтобы она не нашла сразу. Чтобы думала, будто украли.
Лена взяла серьги, подержала в ладони. Они были тёплые, как будто кто-то только что их снял.
Надела их утром, когда провожала Артёма к двери. Он заметил. Ничего не сказал.
Дверь закрылась тихо, почти без звука.
Вернулась на кухню, включила чайник. В окно било солнце. На подоконнике снова жужжала та же муха или другая, кто их разберёт.
Валя пришла в пятницу, как договорились. Сняла сапоги, надела тапочки, сказала:
— Ой, Леночка, похудела ты.
– Валентина Сергеевна, – сказала Лена. – Вы кулич будете на Пасху печь в этом году?
– А как же, – ответила Валя.
– Принесите мне, хорошо?
– Конечно, Леночка. Принесу
И пошла мыть пол в коридоре, напевая что-то себе под нос.
Камера на полке тихо моргнула красным глазком и продолжила писать.