Я нашла бумагу случайно. Валентина Степановна попросила достать из её сумки тонометр, и вместе с ним на пол выскользнул сложенный вчетверо лист. Я подняла. Увидела слово «завещание» и руки сами развернули.
Семь лет я в этой семье. Семь лет варю борщи, вожу свекровь по врачам, глажу её халаты. Семь лет объясняю детям, почему бабушка Валя это важно. Почему надо здороваться первыми и уступать место у телевизора. Сонечке девять, Кириллу восемь. Они знают её любимое печенье, знают, что громко нельзя. Знают, что надо говорить «бабуля»: не «бабушка Валя», а именно «бабуля».
Я читала медленно. Дважды.
«...всё нажитое имущество, включая денежные вклады, ювелирные украшения и дачный участок в Подмосковье, завещаю любимому внуку Артёму Дмитриевичу...»
Ноль.
Моих детей там не было совсем.
Артём сын Димы от первого брака. Ему девятнадцать, он учится на заочном, живёт у нас третий год. Я не против Артёма. Правда, не против. Он нормальный парень, тихий, убирает за собой тарелки. Но три года назад, когда он переехал «временно, на пару месяцев», никто не спрашивал, удобно ли мне.
Три года. Тридцать шесть месяцев. Больше сорока ночей за это время ночевала у нас и свекровь. То приболеет, то «просто соскучилась», то надо «побыть с внучком».
Я считала: бухгалтер, привычка. Репетиторы для Артёма: восемь тысяч в месяц, год это девяносто шесть тысяч. Секция по боксу, которую он бросил через три месяца, ещё двенадцать. Куртка зимняя, кроссовки, зубной врач, потому что «у него нет страховки». Итого за три года тысяч сто восемьдесят только по тому, что я помню. Соня и Кирилл ходят в обычную школу, на кружки у нас деньги считаются.
Я сложила лист обратно вчетверо. Положила в сумку. Достала тонометр.
– Вот, Валентина Степановна.
Голос не дрогнул. Я этому удивилась.
Вечером, когда дети уснули, я открыла ноутбук и начала читать про завещания. Про то, какие права есть у внуков. Про то, кого закон считает иждивенцами. Про то, что завещание это право любого человека, и никто не обязан включать туда неродных.
Технически всё правильно. Юридически её воля.
Но я лежала и смотрела в потолок, и думала только об одном: Соня и Кирилл семь лет называли её «бабуля».
Разговор случился через три дня. Я дождалась момента, когда Дима уехал на работу, дети в школу, Артём на пары. Мы были вдвоём. Валентина Степановна пила чай на кухне. На моей кухне, и смотрела утренние новости.
– Можно поговорить? – спросила я.
Она посмотрела поверх чашки. Что-то в моём тоне она уловила — выключила телевизор сама, без напоминания.
Я положила на стол распечатку. Не оригинал — копию, которую сделала заранее.
– Я случайно увидела. Когда доставала тонометр.
Она не удивилась. Это тоже было ответом.
– Марина, завещание это моё личное дело.
– Да, – сказала я. – Это ваше право. Я не спорю.
– Артём мой родной внук. Кровный. Ты же понимаешь.
– Понимаю. А Соня и Кирилл семь лет называют вас бабулей.
Она поставила чашку. Фарфор стукнул о блюдце громче, чем надо.
– Дети хорошие, – сказала она осторожно. – Но они по крови не родные.
Вот тут что-то щелкнуло. Не громко. Тихо, как выключатель.
– Значит, – сказала я медленно, – семь лет «бабуля» это просто вежливость. Не семья.
– Ну зачем ты так...
– Я не «так». Я просто хочу понять. Сорок с лишним ночей вы провели у нас за три года. Я вас возила к кардиологу, к окулисту, к этому вашему мануальщику в Бирюлёво. Сорок минут в одну сторону. Три часа в очереди всегда. Дима работал, я везла. Артёму за три года мы потратили тысяч сто восемьдесят: репетиторы, врачи, одежда. Я не жалею. Но я хочу понять: мои дети это семья или нет?
Валентина Степановна молчала. Она смотрела в окно.
– Это моё завещание, – повторила она. – Я имею право.
– Имеете, – согласилась я. – 100%.
Я встала, убрала чашки в раковину. Спиной к ней сказала:
– Я тоже имею право знать, в какой семье живут мои дети.
Я ещё несколько дней ходила с этим внутри. Никому не говорила: ни подруге, ни маме. Просто жила рядом с этим знанием, как с камнем в кармане.
На третий день Валентина Степановна попросила меня отвезти её в поликлинику. Обычная просьба, я отвозила сто раз. Я согласилась, посадила её в машину, сорок минут в пробках. Она рассказывала про соседку Тамары, про давление, про то, что Артём сдал зачёт. Я кивала.
В очереди она взяла меня за руку.
– Маришенька, ты такая хорошая, – сказала она. – Дима с тобой, как за каменной стеной.
Я смотрела на её пальцы у себя на руке. Смотрела и думала: она правда так считает. Или она просто умеет говорить нужные слова нужным людям?
– Артёмке вот только надо устроиться, – продолжила она. – Ему старт нужен. Дача это его старт. Ты же понимаешь.
– Понимаю, – сказала я.
– А у твоих детей папа есть. Дима поднимет.
Я убрала руку. Сказала, что хочу выпить воды, вышла в коридор. Встала у окна. За окном был серый февральский двор, и дети на качелях, и голуби на козырьке.
Моим детям папа не купит дачу. Он и думать про них забыл, как только ушел к той, что помоложе. А эта дача уже есть на Диму и Артёма. А мои дети смотрят в окно и не знают, что у бабули Вали их нет ни на одной бумаге. Ни в завещании. Нигде.
Тогда я и решила, что разговор будет.
Дима узнал в тот же вечер, Валентина Степановна позвонила ему раньше, чем я успела что-то сказать. Я услышала его голос из коридора:
– Мам, ну это же твоё дело... Марина поняла неправильно... Я поговорю...
Он пришёл на кухню с виноватым лицом. Я резала морковь и не смотрела на него.
– Слушай, – начал он, – ну мама имеет право...
– Я знаю, – сказала я.
– Артём всё-таки её родной...
– Я знаю.
– Ну и что ты хочешь? Чтобы она переписала?
Я положила нож. Повернулась.
– Дима. Я хочу только одно. Чтобы ты мне честно ответил: Соня и Кирилл для твоей матери внуки или нет?
Он молчал секунды три. Потом сказал:
– Ну... не родные же.
Я кивнула. Взяла нож. Продолжила резать морковь.
Больше в тот вечер мы не разговаривали.
Ночью я не спала. Лежала и думала про дарственную. Про ту дарственную, о которой узнала полгода назад из разговора свекрови с Димой: они думали, я сплю. Квартира бабушки Димы под Серпуховом, оформленная на Диму и Артёма напополам. Не на семью. На Диму и Артёма. Я тогда решила не поднимать тему: мало ли, старый документ, не моё дело.
Теперь я думала, что, наверное, это было моё дело.
Утром, пока все ещё спали, я позвонила подруге, она юрист. Спросила коротко: «Если человек живёт у нас, не платит за коммунальные, ест из нашего холодильника: есть ли у нас право попросить съехать?»
Подруга ответила тоже коротко:
— Если не прописан — да, есть.
Валентина Степановна не была прописана.
Я дождалась субботы. Дима был дома. Артём уехал к другу. Дети возились в комнате. Мы сели за стол втроём: я, Дима, Валентина Степановна.
– Я хочу сказать кое-что, – начала я. – Без скандала. Просто честно.
Свекровь сложила руки на столе. Дима смотрел на меня с тревогой.
– Валентина Степановна, вы имеете право завещать своё имущество кому угодно. Это правда. Я уважаю это право. Но у меня тоже есть право: знать, как мои дети воспринимаются в этой семье. И теперь я знаю.
– Марина, – начал Дима.
– Подожди. – Я не повысила голос. – Я не прошу переписывать завещание. Я прошу об одном. Пока дача оформлена на Артёма, пока мои дети не считаются семьёй, я прошу вас, Валентина Степановна, пожить у сестры. Или снять жильё. Мы можем помочь деньгами разумной суммой. Но здесь, в этой квартире, которую я купила до брака с Димой, мои дети видят человека, который официально, на бумаге, сказал: вас нет.
Тишина была долгой.
Свекровь смотрела на меня и я видела, что она не ожидала. Она ждала слёз, или крика, или чтобы я выбежала из комнаты. Не этого.
– Это жестоко, – сказала она.
– Наверное, – согласилась я. – Но жить с этим мои дети не будут.
Дима встал. Вышел. Я слышала, как он ходит по коридору туда-сюда, туда-сюда.
Валентина Степановна взяла со стола телефон. Позвонила сестре.
Прошло три недели. Валентина Степановна живёт у Тамары. Это час езды от нас. Дима ездит к ней по воскресеньям, один.
Завещание она не меняла. Я не знаю, изменит ли. Да и мне теперь это не интересно.
Дима со мной почти не разговаривает. Вечерами сидит в телефоне. Я варю ужин, дети рассказывают про школу, и иногда мне кажется, что в квартире стало тише. Не плохо, а просто иначе.
Соня на прошлой неделе спросила: «Мама, а бабуля Валя к нам ещё придёт?»
Я сказала: «Не знаю, солнышко».
Это была правда.
Имела я право выставить из своей квартиры мать мужа или всё-таки выставила пожилого человека за то, что она распорядилась своим имуществом так, как считала нужным? Что скажете?