Марина закрыла ноутбук, когда увидела номер свекрови на экране телефона. Десятый звонок за вечер. Игорь в соседней комнате что-то печатал, не отрываясь.
— Возьми ты уже, — крикнула Марина. — Я не могу, у меня завтра отчёт.
Игорь вздохнул, вышел в коридор. Марина слышала через тонкую стенку их съёмной двушки: сначала ровный голос мужа, потом пауза, потом длинная пауза, потом —
— Мама. Мама, подожди. Мама, я не могу сейчас про это.
Через пятнадцать минут Игорь зашёл на кухню, сел напротив. Лицо такое, будто его только что в автобусе обокрали.
— Мама говорит, у неё потолок протекает. От соседей сверху. Говорит, жить невозможно.
— Ну пускай управляющую вызовет, составят акт, соседи заплатят. Обычная история.
— Она хочет пожить у нас. Пока всё не починят.
Марина молчала секунд пять. Потом спросила:
— У нас?
— У нас.
— Игорь, у нас пятьдесят два метра. У нас Тимошка в своей комнате, у нас я работаю из дома, у нас…
— Я знаю.
— У неё трёшка. Трёшка, Игорь. Трёхкомнатная квартира. Если одна комната залита — остаются две. Она что, не может в спальне пока пожить?
— Я ей то же самое сказал.
— И?
— Она сказала, что там невыносимо. Запах, сырость, психологически.
Марина встала, открыла холодильник, закрыла. Делать с холодильником было нечего, но руки требовали действия.
— Слушай. Ну давай гостиницу оплатим, что ли. Тут рядом есть, на Советской, нормальная, три тысячи в сутки. Неделя — двадцать одна тысяча. Пополам — по десять с половиной. Я согласна.
— Я предложу.
Он ушёл звонить. Вернулся ещё хуже.
— Не хочет. Говорит — в гостинице страшно, одна, чужие люди.
— Ей шестьдесят два, а не девяносто. Какие чужие люди, там ресепшн, камеры.
— Марин.
— Что — Марин? Ты же сам знаешь.
Игорь знал. Марина видела по его лицу, что знал всё то же самое, что знала она. И про трёшку, и про спальню, и про то, что Валентина Сергеевна ходит на йогу два раза в неделю и в прошлом году одна летала к сестре в Сочи — и там её ничего не пугало. А тут вдруг — страшно.
— Давай я позвоню тёте Гале, — сказал Игорь. — Мамина сестра, живёт через две остановки. У неё двушка, одна, дети разъехались. Пусть у неё поживёт.
— Отличная идея.
Тётя Галя взяла трубку сразу. Марина слышала из кухни радостный голос — Валя? к ней? да конечно, пускай приезжает, борщ сварю, постелю в большой комнате, что за вопрос.
Игорь вернулся светлый.
— Всё. Тётя Галя согласна. Сейчас маме наберу.
Набрал. Через минуту вышел с кухни ещё быстрее, чем вошёл.
— Что?
— Она говорит — к Галине не поеду.
— Почему?
— «У Галины тесно и она храпит».
Марина села на табурет. Скрипнул.
— Ясно.
— Марин, не ясно. Это мама.
— Игорь, ну посчитай сам. У тёти Гали двушка, она одна. У нас двушка, нас трое, плюс кот, плюс я работаю из дома, плюс Тимка восемь лет, ему нужен свой угол. У кого логичнее пожить?
— Я знаю у кого логичнее.
— Так в чём вопрос?
— Вопрос в том, что она мама.
Утром Валентина Сергеевна приехала сама. Без звонка. С чемоданом на колёсиках, с коробкой, перевязанной бечёвкой, и с выражением лица человека, которого только что выгнали из родного дома.
— Игорёшенька, — сказала она от порога. — Я решила тебя не мучить. Сама приехала. Куда меня?
Марина стояла в прихожей в домашнем. За спиной — Тимка, выглянувший из комнаты с планшетом.
— Баба!
— Тимочка, золотце моё.
Игорь забрал чемодан. Марина молча ушла на кухню — ставить чайник, потому что больше ничего делать не могла.
Через десять минут Игорь зашёл.
— Мама в комнате у Тимки. Тимка с нами пока в спальне, на раскладушке.
— Игорь.
— Марин, она устала с дороги.
— Она на такси приехала. Двадцать минут ехать.
— Марин.
Марина налила себе чаю и ушла в ванную. Сидела там на бортике, пока не остыло.
Через два дня стало понятно, что «пока чинят» — это понятие растяжимое.
Валентина Сергеевна вставала в семь, будила Тимку, потому что «ребёнок должен завтракать как человек». Готовила овсянку с изюмом. Тимка овсянку ненавидел, но бабушке не говорил.
Потом садилась на кухне с чашкой и начинала.
— Марина, а ты почему стиральную машину с утра не ставишь? Я когда Игорёшу растила, у меня всегда всё с утра было переглажено.
— Валентина Сергеевна, у меня работа с девяти.
— Ну работа. Работа — это же не каторга. Отвлёкся на полчасика, всё сделал.
Марина кивала и уходила в спальню. Ноутбук брала с собой. Работала на раскладушке сына, пока тот в школе.
Вечером Игорь возвращался. Валентина Сергеевна говорила:
— Игорёшенька, а я тебе котлеток сделала. Как ты любишь, с рисом. Марина же не умеет, я знаю. У неё всё какое-то пластмассовое из супермаркета.
Марина слышала с кухни. Марина умела готовить. Марина готовила пять дней в неделю. Но сейчас Марина молчала, потому что если начать — не остановишься.
На третий вечер Игорь подсел к ней в ванной, где она красила ногти, чтобы хоть какое-то движение руками совершить.
— Марин. Потерпи. Неделя максимум.
— Игорь, какая неделя. Она вчера сказала Тимке, что у нас «квартирка маленькая». «Квартирка». Как будто мы в сарае живём.
— Она не со зла.
— Игорь, я не говорю, что со зла. Я говорю, что она сидит тут пятый день, и чинить у неё никто ничего не начинал, я проверила — из ЖЭКа ей звонили, она не открыла.
— Как проверила?
Марина отложила лак.
— Позвонила в управляющую компанию. Представилась ею. Спросила, когда мастер придёт. Мне сказали — мы приходили во вторник и в среду, квартира не открывается, акт о невозможности доступа уже составлен.
Игорь смотрел.
— Ты серьёзно.
— Серьёзно.
— Она специально?
— Игорь. Ну посмотри сам. Ей у нас хорошо. Внук, котлетки, ты вечером. Зачем ей возвращаться и решать протечку, когда всё само устроилось?
— Не факт, что специально. Может, просто совпало.
— Может. Но проверь сам. Позвони в ЖЭК.
Игорь не позвонил. Игорь пошёл на кухню и стал молча есть котлеты.
На шестой день к ним приехала Лариса. Марина забыла, что Лариса обещала занести книгу. Позвонила в домофон — Валентина Сергеевна как раз дверь открыла, потому что шла выносить мусор. Лариса зашла, разулась.
— Валюш, привет! А ты тут какими судьбами?
Марина стояла в коридоре, слушала.
— Ой, Ларочка, беда у меня. Соседи сверху залили, жить негде. Вот у сыночка приютилась.
— Ой, да ты что. А надолго?
— Да как починят, так и уеду. Управляющая компания тянет, ты же знаешь, как они работают.
— А почему к Гале не поехала? Я же у неё на прошлой неделе была, она одна, скучает.
Пауза. Очень небольшая.
— Ну так у Игорёши просторнее. И Тимочка радуется.
Лариса улыбнулась, отдала книжку, ушла. Марина вышла в прихожую.
— Валентина Сергеевна, вы Ларисе сказали, что к тёте Гале не поехали, потому что у нас просторнее.
— Ну так и есть же.
— У тёти Гали двушка. У нас двушка. Почему у нас просторнее?
— Марина, ну что ты цепляешься к словам.
— Я не цепляюсь. Я просто спрашиваю.
— Потому что мне с сыном хочется быть рядом. Это так странно?
Марина взяла мусорное ведро и вышла.
Во дворе у помойки стояла тётя Надя из пятой квартиры. С собакой. Тётя Надя жила в одном подъезде с Валентиной Сергеевной лет тридцать — они когда-то квартиры получали одновременно от завода.
— Мариночка, привет. А Валюшка как, освоилась у вас? Я слышала, вы её забрали после наводнения.
— Какого наводнения.
— Ну как у неё прорвало. Мы все так переживали. Вчера Аллу Петровну из восьмой встретила — говорит, Валюшка всем звонит, плачется, что сын с невесткой теперь её к себе взяли, потому что не могли бросить. Вы такие молодцы.
Марина держала пакет.
— Тёть Надь, а вы давно с Аллой Петровной говорили?
— Да позавчера.
— А Валентина Сергеевна её давно видела?
— Ой, Валюшка с Аллочкой не разговаривает лет пять, они поссорились из-за парковки. Не разговаривает. Но звонить — звонит. Алла Петровна трубку не берёт, но голосовые слушает. Валюшка такие монологи записывает, минут по десять.
Марина выбросила мусор. Вернулась в квартиру.
Вечером, когда Тимка уже спал, она села напротив Игоря на кухне.
— Игорь, я тебе сейчас скажу, а ты не перебивай.
— Хорошо.
— Твоя мама записывает голосовые соседям по двадцать минут про то, какое у неё несчастье. Она звонила Ларисе и сказала, что у нас «просторнее», чем у Гали. Она сказала Аллочке из восьмой квартиры, что «сын не мог бросить» — хотя ты её забирать не ехал, она сама приехала, без звонка. Она не пускает ЖЭК в квартиру. Она сидит у нас уже неделю.
— Марин.
— Я не закончила. Она вчера Тимке сказала, цитирую — «папа у тебя хороший, а мама замороженная». Тимка мне сам пересказал.
Игорь закрыл лицо руками.
— Ей не нужна протечка, Игорь. Ей нужно, чтобы все видели, как сын её спасает. Ей нужно, чтобы её жалели. Ей нужна сцена.
— Марин, перестань. Это моя мама.
— Я знаю, что твоя. И я понимаю, что ты её любишь. Но это — не помощь. Это манипуляция. Мы с тобой тут как статисты.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю тебе зайти к ней завтра в квартиру. Вдвоём. Открыть ключом — он же у тебя есть. Посмотреть своими глазами, что там.
Игорь долго молчал.
— Хорошо.
Утром они сказали Валентине Сергеевне, что едут к врачу. Взяли ключ с полки в прихожей — он висел на крючке, рядом с ключом от дачи. Поехали.
Лифт. Четвёртый этаж. Дверь, обитая дерматином, как в девяностые делали. Игорь открыл.
В прихожей пахло обычной квартирой. Не сыростью. Не подвалом. Пылью немного.
Прошли в комнату, которая под протечкой. На потолке — жёлтое пятно размером с тарелку. Одно. Не разлив, не катастрофа. Пятно. Обои под ним не вздулись, штукатурка держится.
Игорь стоял посередине комнаты. Долго.
Марина вышла в коридор. Открыла дверь в спальню. Спальня как спальня. Кровать застелена, на тумбочке — книжка, очки, стакан. На стуле — халат. В халате жила Валентина Сергеевна в этой комнате ещё неделю назад, до того, как «стало невозможно».
В ванной — сухо. На кухне — чисто. В холодильнике — йогурты, сыр, помидоры. Всё свежее, купленное дня три назад максимум. Чеки из «Пятёрочки» лежали на столе.
— Игорь. Она покупала продукты три дня назад. Уже живя у нас.
— Как.
— Приехала сюда, купила продукты, унесла их сюда же. Зачем — не знаю. Может, чтобы иллюзия, что она тут живёт, если кто заглянет.
Игорь сел на табуретку в прихожей. Не плакал. Просто сидел и смотрел на свои руки.
— Поехали домой, — сказала Марина.
Дома Валентина Сергеевна варила суп. Пахло капустой и чесноком.
— О, вы быстро. Как врач?
Игорь сел за стол.
— Мам. Мы были у тебя дома.
Пауза. Половник замер над кастрюлей.
— Как это — были.
— Ключом. Я открыл.
— Игорёша, кто тебе разрешил.
— Никто. Но я открыл. И увидел.
— Что ты увидел.
— Пятно на потолке. Одно. В одной комнате. В других комнатах сухо. Спальня чистая. Вещи на месте. В холодильнике продукты, купленные три дня назад.
Валентина Сергеевна поставила половник. Медленно сняла фартук.
— Значит, так. Мать к сыну в беде пришла, а сын по её квартире шарит, как полицейский. Вот до чего довели.
— Мам, ты не приходила в беде. Ты приехала с чемоданом и коробкой. Я тебе предлагал гостиницу, я тебе предлагал тётю Галю — ты всё отвергла.
— Потому что я хотела к сыну. А теперь, значит, мать — уже помеха. Родную мать на улицу выбросить решили?
— Мам, у тебя есть твоя квартира.
— У меня там потолок течёт.
— У тебя там пятно. Пятно, мам. Не потоп.
— Это для тебя пятно. А я там задыхаюсь.
Марина стояла у стены. Молчала, потому что понимала — сейчас не её сцена.
— Мам. Я позвонил в ЖЭК. Сегодня утром. Я сказал, что я твой сын, попросил прислать мастера ещё раз. Они сказали, что мастер был во вторник, в среду и в четверг. Ты не открывала. Они составили акт, что ты не даёшь доступ. Если хочешь, чтобы починили, надо просто открыть дверь.
— Они врут.
— Мам, у меня смс от них на телефоне.
Валентина Сергеевна села.
— Значит, так. Значит, я вам надоела.
— Мам, мы тебе не говорим, что ты нам надоела. Мы говорим, что ты нас обманываешь.
— Обманываю! Мать сына обманывает! До чего дожили.
Она встала, пошла в комнату Тимки. Марина слышала — открывается чемодан, щёлкает замок.
— Игорь, — тихо сказала Марина. — Пойди.
Игорь пошёл. Через минуту вернулся.
— Она собирает вещи. Говорит, к Ларисе поедет. Говорит — Лариса хоть и не родная, а человечнее сына.
— Пусть едет.
— Марин.
— Игорь, пусть едет. Ты не злодей. Ты предлагал ей нормальные варианты. Она их не взяла.
— Она моя мама.
— Она твоя мама, которая неделю нам врала.
Лариса, конечно, не взяла. Лариса позвонила Марине через час и спросила шёпотом:
— Марин, а что случилось? Валя мне звонит, просится пожить. Говорит, вы её выгнали.
— Мы её не выгнали. Мы ей сказали, что мы были у неё в квартире, и там одна жёлтая точка на потолке.
Лариса помолчала.
— Слушай. Я тебе скажу честно. Я её люблю, мы с ней тридцать лет дружим. Но я её к себе не возьму. У меня Костик, у меня экзамены у него. Мне только Вали не хватало с её… ну ты знаешь.
— Знаю.
— Я ей скажу, что у меня ремонт. Скажу — приходи на чаёк, а жить нельзя.
— Хорошо.
Вечером Валентина Сергеевна вернулась. С чемоданом. Без слов прошла в комнату Тимки. Игорь пошёл за ней.
— Мам. Ты можешь остаться до завтра. Завтра я тебя отвезу домой, и мы вместе откроем дверь мастеру. Я возьму отгул. Мы починим потолок. Хорошо?
— Хорошо.
Это было сказано таким голосом, как будто её везут на расстрел.
Марина ушла в ванную. Просидела там двадцать минут. Когда вышла — Игорь сидел на кухне один.
— Мама легла.
— Игорь, ты держись. Ты всё правильно делаешь.
— Я чувствую себя сволочью.
— Ты не сволочь. Ты взрослый.
— В чём разница.
— Сволочь бы её не отвёз завтра. А ты отвезёшь.
Игорь посмотрел на неё. Впервые за неделю — как на Марину, а не как на линию фронта.
— Марин. Прости меня. За эту неделю.
— Потом извинишься. Сейчас доживи до утра.
Утром Игорь увёз Валентину Сергеевну. Мастер пришёл в одиннадцать. К двум часам пятно было замазано, соседям сверху выписали счёт на компенсацию — там и правда была протечка в ванной, старый шланг. Соседи заплатили без суда, через неделю. Четырнадцать тысяч.
Валентина Сергеевна Игорю за это время позвонила двенадцать раз. Говорила, что одна, что ей страшно, что потолок, что душно. Игорь каждый раз спокойно отвечал.
— Мам, я приеду в субботу. Привезу Тимку. Погуляем в парке.
— Только Тимку? А ты?
— И я.
— А Марина?
— Марина будет работать.
— Значит, Марина меня не хочет видеть.
— Мам. Я приеду в субботу. В три. До свидания.
Клал трубку. Садился за ноутбук. Через полчаса — снова звонок. Игорь брал. Отвечал. Снова клал.
На третий день Марина спросила:
— Ты как?
— Я в порядке. Только я теперь понимаю, что это всегда так было. Я просто раньше не замечал.
В субботу поехали. Вдвоём с Тимкой. Марина осталась дома — впервые за две недели одна, в тишине. Села на кухне. Ничего не делала.
Позвонила тётя Галя.
— Мариночка, ты прости, я вот всё думаю. Вы с Игорёшей молодцы, что на своём стоите. Я тебе скажу, я с Валюшкой всю жизнь так. Она младшая, ей всё можно. Я ей уступала, уступала. А она — что ни встреча, то я плохая, я её обделила, я ей недодала. А я, между прочим, за мамой ухаживала восемь лет одна. Восемь лет. Валя приезжала на день рождения и уезжала. И мне же всё равно виновата.
— Тёть Галь.
— Ты не думай, я её люблю. Но это такая любовь, знаешь… как налог. Платишь, потому что надо, а не потому что хочется.
Марина слушала.
— Ты Игорёше скажи — пусть не мучается. Он хороший сын. Он ей помогает. А что она им не может вертеть — это нормально. Так и должно быть.
— Скажу.
Когда Игорь с Тимкой вернулись, Тимка сразу убежал к коту. Игорь сел на кухне. Марина поставила перед ним тарелку. Суп, обычный, из пакета.
— Как там?
— Нормально. Мама не разговаривала со мной час. Потом поговорила. Потом снова не разговаривала. Тимка ел конфеты и смотрел мультики.
— Ясно.
Он посмотрел на суп. Потом на неё.
— Я купил маме новый чайник. Старый у неё свистит плохо. Завтра завезу.
— Хорошо.
— Я теперь буду ездить раз в неделю. В субботу. Не чаще. И она будет ко мне приезжать на мой день рождения и на Новый год. Всё.
— Хорошо.
— Она будет обижаться.
— Будет.
— Я переживу.
Марина взяла ложку, помешала ему суп, хотя он и сам мог. Просто хотелось что-то сделать руками.