10 февраля (29 января по ст. ст.) 1837 г.
День, когда «солнце русской поэзии» закатилось после выстрела Дантеса на Черной речке. Момент национального траура и крушения целой литературной эпохи.
Снег здесь не белый – он цвета застиранной холстины, перемешанный с лошадиным навозом и копотью. Петербург задыхается в сером киселе. В нос бьет запах мокрой псины, жареного лука и застоялого перегара. На Черной речке время встало, увязло в суглинке.
Пушкин щурится. Лицо его – иссеченная морщинами маска, смазанная сажей. Баки растрепаны, как пакля. Он стоит, проваливаясь сапогами в жижу, а рядом какой-то мужик в рваном армяке тянет за собой дохлую кошку на веревке. Зачем? Бог весть. В этой сырости смыслы гниют быстрее, чем мясо.
Дантес – длинная, нелепая жердь в мундире, отливающем мертвенной синью. У него лицо фарфоровой куклы, которую забыли в нужнике. Он поднимает пистолет, и рука его дрожит не от страха, а от общего неустройства мироздания. Вокруг суетятся секунданты, похожие на мокрых ворон: Данзас что-то бормочет про кодекс, вытирая сопли обшлагом, а в кустах кто-то громко и натужно испражняется, кряхтя на весь лес.
Хлопок. Звук сухой, ничтожный – будто лопнул раздутый коровий пузырь.
Пушкин дергается. Он падает не красиво, не в объятия вечности, а лицом в ледяное крошево, в грязь. Шинель задирается, обнажая панталоны. Поэт хрипит. Изо рта вылетает не «Памятник», а розовая кровавая пена, пузырящаяся на морозе. Пуля вошла в живот, и теперь там, внутри, ворочается раскаленная кочерга, перемалывая кишки в кашу.
– Домой… – каркает он.
Его тащат. Сани скрипят, как несмазанная телега инквизиции. Вдоль дороги стоят тени: жандармы с заиндевевшими усами, чиновники с рыбьими глазами, бабы в платках, жующие мерзлую репу. Кто-то тычет пальцем в окровавленный сверток в санях, кто-то плюет в сугроб.
На Мойке – теснота, доведенная до абсурда. В прихожей пахнет лекарствами, воском и немытыми телами. Клопы ползут по обоям, на которых запечатлены пасторальные сцены. Врачи в окровавленных фартуках суетятся вокруг постели, переругиваются на латыни, роняют инструменты. Арендт сует в рану палец, ковыряется там с чмокающим звуком, вытаскивая ошметки сукна.
Пушкин лежит на диване, маленький, серый, похожий на подбитого воробья. Рядом Даль пытается влить ему в рот ложку касторки, но та вытекает обратно по подбородку. Жена плачет в углу, но плач ее перекрывается криком петуха за стеной и грохотом упавшего подноса с грязными бинтами.
Солнце закатилось. Но это не величественный закат, а просто лампа, в которой кончилось масло. Она коптит, воняет гарью, и наконец гаснет, оставляя всех в липкой, клаустрофобной темноте. Империя чешется, зевает и идет спать, почесывая волосатое брюхо, пока тело первого поэта остывает среди горшков и сплетен.
Эпоха кончилась. На полу осталась только лужа черной крови, в которой плавает чье-то потерянное перо и окурок дешевой пахитоски.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!