В глубинке, где асфальт кончается быстрее, чем надежда на быстрый интернет, притаилась деревня Вертутино. Место с виду неприметное: три кривых улочки, магазин «Сельпо», да пожарный щит, который помнит еще конную тягу.
Но настигла Вертутино одна беда, о которой шептались бабки на лавочке и вздыхал старый друг дяди Толика - участковый Голубев. Беда пришла не из леса и не с соседнего колхоза. Беда прикатила из города на трех заниженных тонированных «Ладах» с прямотоком.
Элитный десант «пацанчиков»
Четыре молодых человека в куртках «Канатоходец» (бренд, где за заплатку просят как за корову) и одной девушке с татуировкой утки на ключице решили, что цивилизация испортилась. Продвинутый урбанизм, поняли они, задыхается в граните. Надо ехать в деревню. Там простор. Там люди искренние. Там можно делать СТРИТ-АРТ.
— Кабаняра, ты видел этот сарай? — спросил главарь по кличке Гога, поправляя кепку козырьком назад. — Спи спокойно. Там будет ОНИ капсула коллективного бессознательного.
— Баллончики зиповал? — отозвался огромный детина по кличке Кабаняра, который переварил свой интеллект в бицепсы.
Городские хулиганы — назовем их условно «Арт-корпус имени Ван Гога с перфоратором» — поселились в съемной избе у тетки Нюры. Первую же ночь они отметили тем, что разобрали забор дяди Толика на костер. Забор, надо сказать, дядя Толик ставил лично, приложив не мало усилий, как физический, так и моральных. А еще на этом заборе висела табличка «Злая собака живет в будке, но в будке никого нет, так что бойтесь по-любому».
Ночное недоразумение
На следующий день Вертутино проснулось другим. На трансформаторной будке появилось граффити: оранжевый глаз в синей слезе. Местный электрик дядя Вася выпил валерьянки и почти час стоял столбом, пытаясь понять: это замыкание или уже пора звонить в дурку.
— Не, — наконец выдохнул он, — это они так лестницу изобразили. Но почему вверх ногами?
Потом были покрашены в розовый цвет качели, на которых еще прадед нынешней администрации качался. А финалом первого дня стал угнанный трактор МТЗ-82, принадлежащий фермеру Коляну с соседней деревни. Трактор угнали не для продажи. Гога и Кабаняра зачем-то затащили его на центральный холм, откуда открывается вид на поле, и разрисовали борт надписью «Корова — это тоже мать».
Участковый Голубев, человек с лицом уставшего борзого, приехал на вызов в три часа дня, когда кеды уже плавились на солнце. Он постоял, посмотрел на трактор, вздохнул.
— Молодежь, — тихо сказал он. — Ну почему нельзя просто писать на заборах «Саша+Маша=Любофь»? Зачем весь этот постмодернизм?
Он попытался провести воспитательную беседу. Гога слушал, кивал, а потом выдал:
— Извините, офицер, но ваше понимание искусства статично. Вы застряли в патриархальном оптическом дискурсе.
Майор Голубев не знал, что такое оптический дискурс, но он знал, что его наказание будет неотвратимым. Позже. Когда он достанет из кармана протокол. Но одно дело — составить протокол, другое дело — заставить хулиганов его подписать, когда они уже уехали в город, а ты тут расхлебывай эти оранжевые глаза.
И тут участковый вспомнил про своего друга дядю Толика.
Человек-оркестр деревенского возмездия
Дядя Толик — это не просто человек. Это локальная философская система, основанная на трех китах: крепком слове, газовом ключе и абсолютном знании человеческой природы. Ростом под два метра, с руками, которыми он мог одновременно закрутить гайку и рассказать анекдот про гаишника. На пенсии дядя Толик не скучал – продолжал работать трактористом, варил самогон, чинил все, что ездит, и хранил в сарае коллекцию советских табличек («Не влезай — убьет!», «Осторожно, электричество!», «Посторонним вход в огороде не положен»).
Услышав про паленый забор и трактор с надписью про корову, дядя Толик долго молчал. Потом достал из рукава своей телогрейки мятую пачку «Беломора», закурил и сказал фразу, которая легла в историю Вертутино:
— Значитца, говоришь, оптический дыскурс? Ну, щас я им устрою дыскурс на циркулярке.
Майор Голубев, почесав затылок, произнес сакраментальную фразу:
— Толя, ты главное — без членовредительства. У нас тут демократия, все дела. Нужно вразумить культурно.
— Будет тебе культурно, майор, — пообещал дядя Толик и ушел в сарай.
Час он гремел железом, второй разговаривал сам с собой (это нормально для деревенских мужчин), третий — достал с полки книгу «Справочник сельского механизатора, 1967 года издания» и принял сто грамм для вдохновения.
План созрел к вечеру. И план этот был прекрасен в своей уродующей реальность простоте.
Ловушка на добровольных началах
На следующий день «Арт-корпус» проснулся от дивного запаха. Это тетка Нюра, по просьбе дяди Толика, начала печь пироги с картошкой и брусникой. Но не простые пироги, а на дрожжах, сдобные, тающие во рту, от которых у любого постмодерниста отключается лобная доля, отвечающая за концептуальное искусство.
Гога вылез на крыльцо, зевающий и злой. А там, под липой, сидит дядя Толик в чистой, будто с иголочки, гимнастерке (из запасов времен службы в армии), перед ним самовар, блюдце с вареньем из крыжовника.
— Здарова, деятели, — ласково сказал дядя Толик. — Рекомендую пирог. Ядреный. Бабка Нюра с любовью пекла.
Хулиганы, не знавшие деревенского гостеприимства, насторожились. Но Кабаняра, чей организм требовал двести грамм углеводов в час, не выдержал.
— Один съем, — сказал он и откусил полпирога.
— Слушайте, — начал дядя Толик доверительным шепотом, — я понимаю, вы люди творческие. Но забор мой вы сломали. Трактор на холм затащили. Я не злой. Я предлагаю сделку. У нас тут фестиваль народного творчества через неделю, «Вертутинское раздолье». Поможете подготовить площадку, раскрасите что надо — и претензий нет. А я вас научу настоящему деревенскому искусству, такому, которое в ваших книжках не пишут.
Татуированная утка на ключице девушки встрепенулась:
— Инсталляции? Перформансы?
— О, — кивнул дядя Толик. — Перформанс будет. Вы такого не видели. Даже на ВДНХ и Болотной площади.
Гога, чей мозг в тот момент боролся с запахом ванили и жареного лука, сдался.
— Но мы работаем только с премиум-материалами, — заявил он. — Акрил, аэрография, никакой клеевой ПВА.
— Будет вам премиум, — усмехнулся дядя Толик, и усмешка у него была как у кота Аркадия, который уже съел всю сметану и теперь думает, не съесть ли и крынку.
Посвящение в маляры народного фронта
Дальнейшее городские хулиганы будут вспоминать с нервным тиком и благоговейным ужасом.
Дядя Толик выдал каждому… кисть. Обычную, малярную кисть, с ручкой, обмотанной синей изолентой. И ведро. С известью. Белой, густой, с добавлением хозяйственного мыла для крепости.
— Будем белить, — коротко сказал он.
— Белить? — переспросил Гога. — Это же антиэстетично.
— Это этнично, — парировал дядя Толик. — Побелка стволов деревьев от вредителей. От вас, например. Бери ведро и полоскай. Каждое дерево вдоль улицы до поворота на кладбище.
Объем работ был космическим. Солнце пекло, комары атаковали, белила капали на «Канатоходец». Кабаняра начал хрипеть на третьем клене, а Гога на десятом потерял интерес к оптическому дискурсу и сосредоточился на том, как бы не умереть стоя.
Но дядя Толик был гидом-экскурсоводом в аду. Он ходил рядом, пил квас из трехлитровой банки и комментировал:
— Наклон кисти — сорок пять градусов. Не торопись, Ван Гог. Кору не дави. Это тебе не баллончик с краской — тут душа нужна. И сила в руке. Кстати, кто сказал «корова — это тоже мать»? Ты, шкаф? Иди протрешь памятник Ленину. Тоже часть культурного кода.
На второй день хулиганы протянули носилки с песком для детской площадки. На третий — помогали чинить крышу магазина («заодно узнаете, что такое шифер и почему он не настолько хрупкий, чтобы на нем танцевать брейк»). На четвертый Гога сам попросил:
— Дядя Толик, может, мы уже до перформанса дойдем?
— Дойдем, — сурово ответил дядя Толик. — Но сначала — побелка огорода. У меня огуречная грядка длиной двадцать метров. Каждый огурец должен быть бел, как лицо девушки из оперы. Поехали.
Кстати, про оперу. Дядя Толик включал по вечерам через колонку, найденную в мусоре, Петра Терещенко «Чубчик» и заставлял всех петь хором. Теорию постмодернизма он называл «диареей ума», а подписанный майором Голубевым акт о примирении висел на видном месте и служил салфеткой для протирки рук после смазки цепи бензопилы.
Великий перформанс «Сельская Заря»
Фестиваль «Вертутинское раздолье» грянул в субботу. Съехались соседи из трех деревень, приехал даже зампрокурора района на «Ниве», чтобы посмотреть на «клоунов городских».
Дядя Толик нарядил хулиганов. Гога получил черный фрак, сшитый из старого брезента, и баян с дыркой. Кабаняра — шапку-ушанку и сковороду в качестве ударного инструмента. Девушка стала «дирижером ветра» — ей дали веник и глиняный свисток.
Их номер назывался «Укрощение стройотряда». Полтора часа они в прямом смысле таскали мешки с картошкой, забивали гвозди в стену сарая под ритм частушек, а в кульминации Гога должен был выкрикнуть:
— Искусство — это когда пашешь, как лошадь, а потом видишь копейку в глазах председателя!
Крестьяне плакали. Не от смеха. От умиления. Потому что ничто так не объединяет людей, как общий труд и унижение городского сноба на глазах у всей округи.
Зампрокурора, правда, хотел возбудить дело о принудительных работах, но майор Голубев показал бумажку, где Гога собственноручно написал: «Согласен на любую разумную деятельность по облагораживанию территории в обмен на непредъявление обвинений по трем статьям КоАП».
Финал: новая философия Вертутино
К концу недели «Арт-корпус» превратился в нечто среднее между обгоревшим косплеером и ударником коммунистического труда. Кабаняра похудел на восемь килограммов, научился доить козу и теперь мог отличить ржаной колос от пшеничного с закрытыми глазами. Гога сжег свою кепку козырьком назад и купил в сельпо обычную панаму. Девушка перестала вызывающе краситься и стала носить ситцевый платок, потому что практично.
На прощание дядя Толик собрал их в бане. Накрыл стол: соленые грузди, сало, запеченная картошка с укропом и, конечно, самогон из соседского кедра (настаивал три года, но открыл ради такого случая).
— Ну что, деятели, — произнес дядя Толик, наливая по первой. — Поняли главный урок?
— Какой урок? — жалобно спросил Гога, потирая мозоль на левой руке.
— А такой. Трактор воровать не надо. Но если уж воруете — хотя бы завести его сумейте. Вы его на холм затащили, а как слезть, не придумали. Трактор до сих пор там. Колян злой. Поедете завтра сцеплять его и тащить обратно.
Хулиганы понурили головы. Но Гога вдруг улыбнулся.
— Дядь Толь, а можно мы еще на следующее лето приедем? Только уже как волонтеры? Мы тут поняли, что стрит-арт — это круто, но реальное искусство — это починить забор одинокой бабке.
— Можно, — крякнул дядя Толик. — Только заборы теперь не ломать. Я вас научу крыши перекрывать. Это вам не оранжевые глаза рисовать. Тут точный глазомер нужен.
Участковый Голубев прибыл на финальную застольную уже к третьей рюмке. Он снял фуражку, вытер пот и сообщил:
— Молодцы, пацаны. Дело замирения сторон прекращено. Но у меня к вам просьба. Вон, на повороте трансформаторная будка. Глаз вы свой все равно нарисовали. Но теперь, раз вы понимающие люди, допишите, пожалуйста, снизу: «Осторожно, 380 вольт». А то электрик дядя Вася до сих пор смотрит на него с подозрением и крестится.
Гога дописал. Акрилом, с аэрографией, но с глубоким почтением к технике безопасности. Надпись вышла такая красивая, что туристы потом специально приезжали фоткаться.
С тех пор в Вертутино нет хулиганов. Зато каждое лето приезжает группа молодых людей в панамах и с малярными кистями. Они красят мосты, белят деревья и, главное, по вечерам слушают Петра Терещенко в компании дяди Толика. И никто больше не говорит про оптический дискурс. Там теперь другой термин в ходу: «Сделал дело — гуляй смело, а не сделал — получай кисть и белила».
Мораль этой веселой истории проста, как лезвие топора дяди Толика: участковому без народной поддержки не справиться, а народ без участкового закона не удержит. Но когда есть умелые руки, крепкое слово и правильная баня, разобраться можно с кем угодно. Даже с выпускниками школы современного искусства.
А вы любите изобразительное искусство? Делитесь в комментариях!
#Деревня #Глубинка #ДядяТолик #Участковый #Хулиганы #Городские #СтритАрт #ПоКолхозному #Мораль #Воспитание #ДеревенскийЮмор #Возмездие #Перфоманс