Сегодня я проснулась с мокрыми ресницами и странным чувством... Мне снился сон — пронзительный, залитый таким ярким светом, какого не бывает в нашем приглушенном апреле...
В этом сне небо было неестественно лазурным, по нему медленно плыли огромные, кучевые облака, похожие на горы из взбитых сливок! В воздухе стоял гул — не от машин или города, а от неистового щебета птиц и жужжания шмелей в изумрудной траве! Каждая травинка была выписана до мельчайших подробностей, до блеска росы, хотя солнце стояло в самом зените.
Я стояла у старого моста из выбеленного временем дерева. Но под мостом не было воды. Там колыхалась забудь-трава — серебристые, пушистые метелки, похожие на морскую пену. Они шелестели... Воздух пах нагретой полынью, речной свежестью и сухой древесиной...
И там, у перил, я увидела его!
Папа! Он щурился на солнце, прислонив к плечу весло. Выглядел так, как за год до ухода — еще крепким, уверенным, спокойным, в своей любимой старой ветровке, от которой всегда пахло домом... У меня перехватило дыхание.
Я не шла — я летела к нему.
Я влетела в его объятия так, как никогда не позволяла себе при жизни. Всегда была какая-то сдержанность, «взрослость», а тут я просто вцепилась в него, вжалась лицом в жесткую ткань куртки и почувствовала его запах — табака и родного тепла. Память — удивительная штука: она может забыть номер телефона, но она хранит этот запах в самых потайных складках.
Папа молчал. Он просто тепло улыбался и гладил меня по голове. А потом медленно, торжественно протянул мне глиняную чашу.
В ней был прозрачный отвар, пахнущий лесной прохладой и мятой. Я знала — это оно. Один глоток — и из моей памяти навсегда сотрется тот «черный узел». Я больше никогда не почувствую, как каменеют плечи при звуке маминого голоса или любого другого резкого голоса... Я забуду ледяной страх, забуду несправедливость, забуду каждое слово, которое когда-то било наотмашь.
Папа видел, как я изматываю себя нереалистичными требованиями. Мой внутренний надзиратель никогда не спит: «Быстрее, лучше, безупречнее! Не смей проявлять слабость! Усталость — это стыдно!». Я построила вокруг себя крепость из перфекционизма..
Я стану легкой и чистой, как те белые облака над головой!
Папа смотрел на меня с такой бесконечной любовью, будто говорил: «Тебе больше не должно быть больно, дочка! Отдай это реке. Оставь только свет».
Я замерла, коснувшись пальцами прохладного края чаши...
Весь день я хожу как в тумане. Режу хлеб, пересаживаю и кромсаю петунии, отвечаю на комментарии... кормлю бабушку... Гуляю с собаками, кормлю кур...
А перед глазами — этот сияющий берег и папина рука, протягивающая забвение.
С одной стороны — заманчивая пустота. Жизнь без триггеров, без вечной готовности к удару, без этой свинцовой тяжести в груди. Свобода.
С другой — если я вырежу эту боль, не вырежу ли я кусок собственной души? Останусь ли я собой, если из моей истории исчезнет то, что заставляло меня искать Бога, плакать в храме и ценить каждую крупицу настоящей нежности?
Я так и не сделала этот глоток во сне. Я проснулась в тот самый момент, когда край чаши коснулся моих губ.
И теперь этот вопрос сверлит меня наяву. Имеем ли мы право «стирать» свой путь ради комфорта? И что там, на дне чаши — спасение или предательство самой себя?
А как бы поступили вы? Выпили бы, если бы вам предложил это самый близкий человек, которого уже нет рядом?