Я сидела на корточках перед открытым ящиком комода и смотрела на конверт.
Обычный конверт из плотной бумаги, бежевый, без надписей. Он засунул его между носками – туда, где, как думал муж, я никогда не стану рыться.
Я и не рылась. Просто искала запасную зарядку для телефона. А нащупала бумагу.
Внутри лежали три фотографии и сложенный втрое лист.
На первом снимке – Андрей. Он улыбался, обнимал женщину примерно моих лет, с короткой стрижкой. Рядом с ними стояла девочка лет пяти. Белое платье, бант, счастливое лицо.
На втором – та же девочка на фоне ёлки.
На третьем – он с этой девочкой на руках, у качелей.
Я развернула лист. Свидетельство о рождении.
Имя девочки – Алёна. Отец – Андрей Владимирович Смирнов.
Мать – Татьяна Сергеевна Смирнова.
Смирнова.
Мы не Смирновы. У нас другая фамилия.
Мои пальцы онемели. Я всё еще держала этот лист, хотя могла уже выпустить.
Я смотрела на дату рождения. Пять лет назад. Именно тогда он начал ездить в командировки чаще.
Говорил – проект в соседнем городе, нужно контролировать подрядчиков. Сто двадцать километров туда и обратно. Я верила.
Я сидела у комода и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не громко, без треска. Просто опора, на которой держались двадцать лет брака, вдруг стала песком.
«Я не понимаю», – сказала я вслух. Голос был чужой.
Я положила фото на пол. Потом снова взяла.
Он улыбался. Так же, как улыбался мне. Та же улыбка, тот же поворот головы.
И я вспомнила, как муж вернулся из очередной «командировки» пять лет назад – весёлый, привёз мне букет роз и сказал: «Я так по тебе соскучился».
Я тогда подумала – скучал.
А он просто вернулся от них. От жены и дочери. От другой семьи.
Я встала. Ноги держали плохо. Прошла на кухню, села на табурет.
На столе стояла чашка с утренним кофе. Я его не допила – услышала курьера в дверь и отвлеклась. Теперь кофе остыл. Чёрная гладь с плёнкой. И запах горький, неживой.
Я взяла телефон. Набрала сына.
– Мам? – голос Максима был сонным.
– Макс, ты знал, что у отца есть другая семья?
В трубке молчали. Пять секунд. Десять.
– Мам, – тихо сказал он. – Я не знал… точно. Но я догадывался. Тот второй телефон. Его отговорки.
– Почему ты не сказал?
– А что я должен был сказать? Что папа, наверное, изменяет? Ты бы не поверила. Или поверила и разбила бы всё. А я боялся.
Я закрыла глаза.
Мой взрослый сын, двадцать три года, боялся сказать мне правду. Потому что боялся, что я разобью семью. Или потому что боялся меня?
Я не стала спрашивать.
– Ты где? – спросил Максим.
– Дома.
– Папа уехал?
– Да. В командировку. К ним.
– Мам, не делай глупостей. Я приеду.
– Не надо. – Я сбросила звонок.
Я сидела на кухню и смотрела на остывший кофе. Потом встала, вылила его в раковину и медленно сполоснула чашку. Поставила на сушилку – донышком вверх, как муж не любил.
Он всегда говорил: «Ставь нормально, а то вода застаивается».
Я специально поставила неправильно. Мелкий бунт. Мой первый за двадцать лет.
В четыре часа дня он позвонил.
– Привет, – голос спокойный, как всегда. – Как дела?
Я молчала.
– Ир? Ты слышишь?
– Да. – Я постаралась, чтобы голос не дрожал. – Я нашла твой конверт. В комоде.
Пауза. Долгая. Я слышала его дыхание.
– Какой конверт? – спросил он.
– Не надо. – Мне стало противно. – Не надо врать.
– Ира, давай я приеду и всё объясню.
– Зачем? Ты объяснишь, что у тебя есть жена и дочь в соседнем городе? Я уже поняла.
– Это не то, что ты думаешь. Мы с Татьяной…
– Я не хочу знать. – Я перебила. – Ты можешь приехать за вещами завтра или послезавтра. Ключи оставишь в почтовом ящике.
– Ира, не будь дурой! Двадцать лет брака…
– Двадцать лет брака, Андрей. Двадцать. А ты пять лет жил на два дома. – Я нажала отбой.
Потом долго стояла у окна. За ним смеркалось, фонари ещё не зажгли. На детской площадке никого. Только качели качались от ветра. Такие же, как на том фото.
Я подумала о той девочке. Об Алёне. Пять лет. Она ещё не знает, что её отец – чужой дядя для кого-то другого. Она просто любит папу.
Я пойду прилягу.
А завтра позвоню юристу.