Литературная газета №14 (4456)
03.04.1974 г.
Письмо в редакцию:
Прочитал с опозданием статью О. Чайковской «Это было в Ростове» («ЛГ», № 29, 1973). Что же это вы, корреспондент, так разукрасили подвиг (если только его можно так назвать) работников милиции и Владимира Мартовицкого? Ведь ни один здравомыслящий человек не кинется на автомат! Был ли он в себе, я имею в виду Мартовицкого, когда кинулся на вооружённых парней? И ради чего? А работники милиции просто делали свою работу, так же как бандиты, как вы их называете, делали свою. Да-да, «бандиты» именно работали, точно так же, как работают все люди: одни – у станка, другие – ещё где-нибудь, чтобы достать деньги на жизнь. У каждого – своё дело. У этих ребят, которых вы обозвали бандитами, дело потяжелее, чем у кого другого. Чтобы его делать, нужен талант. Им помешали, напали, и они защищались. А как же вы хотели? Чтобы они не защищались?
Почему вы не описали, что заставило их выбрать себе именно такую работу, а не другую? Ведь не будете же вы отрицать, что это смелые люди. Если вы этого не понимаете, значит, не смотрите трезво на жизнь и не имеете права писать о таких вещах. Я сам дважды осуждён и считаю, что несправедливо. Мне 24 года, из них пять лет я нахожусь в местах лишения свободы, и ещё четыре года предстоит отбывать. И освободившись, буду совершать снова то, что вы называете «преступлением», хотя это, может быть, вам не понравится. Если вы в чём со мной не согласны, можете мне написать, я готов с вами спорить и разубедить вас.
Валерий У.
Ольга Чайковская:
Письмо Валерия У. было уникальным в моей почте: писем из заключения приходит много, но никогда ещё ни в одном не было заявлено, что, мол, совершал преступления и буду совершать. Обычно о подобных намерениях молчат, а когда молчат, это хуже всего. Ведь всё равно мы с вами знаем, что рецидив существует, что есть люди, которые, нисколько не перевоспитавшись в колонии, ждут конца срока, чтобы начать сначала. За этим их намерением стоит целая жизненная платформа – именно так, в преступлениях, по тюрьмам собираются они провести свою жизнь. В этом своя философия, нам не только отвратительная, но и совершенно непонятная. По правде сказать, не хочется ни спорить, ни убеждать, тем более что Валерия У., надо думать, пытались убеждать не единожды. И всё же было как-то не по себе, что существует такое отравленное самосознание, такой душевно погубленный человек, и к тому же он не молчит и не лукавит, он вызывает на спор, а ты словно бы от этого спора уклоняешься. Пожалуй, и в самом деле уклоняться не следует, если учесть, что, возможно, подобного рода философия складывается сейчас кое-где по подворотням, что есть и другие парни, не столь целостные и категоричные, но всё же в той или иной мере задетые тем же опасным мировоззрением – опасным и для них самих, и для тех, кто их окружает.
Я начала было отвечать и тут же натолкнулась на затруднение. Оказывается, всего труднее спорить там, где всё ясно (и особенно, если ясно обеим сторонам). Ну, возьмём те же самые, уже много раз описанные ростовские события. Бандиты ограбили кассира и уходили, унося с собой зарплату института. Их попытался остановить молодой рабочий Володя Мартовицкий; он один, безоружный, пошёл на троих вооружённых. Я была в Ростове, я слышала, как спорят: стоило ли это – так рисковать жизнью ради зарплаты пусть и сотен людей? Мог ли он, сын, муж, распоряжаться своей жизнью столь полноправно или у его близких тоже были на неё права? В одном все были едины – в признании его благородства.
Я видела лицо Володиной жены, которая осталась одна на свете. Я старалась понять, почему он так поступил. Я, например, убеждена, что он пошёл на бандитов совсем не для того, чтобы спасти деньги, а из чувства справедливости. Им, я думаю, владело ещё и другое чувство. Бандиты шли, уверенные в безнаказанности, убеждённые, что к ним с их автоматом никто не осмелится подойти. Они были силой, перед которой всё живое должно было дрожать и ползти. А Володя не хотел дрожать, его чувство собственного достоинства не желало ползти. И наша симпатия к погибшему беспримесно чиста, наше уважение к нему глубоко.
Но вот, оказывается, есть человек, который сочувствует не безоружному, а вооружённым, не убитому, а убийцам. Вот поди пойми!
Поди пойми, что он считает плохим, что хорошим и в чём его жизненный идеал? Сперва мне показалось, что таким идеалом является просто личная храбрость. Почему же тогда он ни во что не ставит храбрость молодого милиционера Алексея Русова, который выбежал на бандитов один со своим пистолетом и вступил в бой с ними, вооружёнными до зубов?
Возможно, конечно, и такое рассуждение: за милиционером стоит целое общество, могучее государство, которое преследует бандитов, вот почему Русову было легко, а его противникам трудно. Но ведь в ту минуту Алёша был на пустыре один, ничто не защищало его от пули, он со своей единственной жизнью и представлял тут общество и государство. Почему же Валерий У., ценитель и поклонник смелости, отказывает в смелости человеку, так явно её доказавшему?
Алексей и другие работники милиции, так рассуждает автор письма, всего-навсего выполняли работу, за которую им платят деньги. А бандиты? Они что же, шли на бескорыстный подвиг и не уносили мешка с деньгами?
Как видите, с позиций нормальной логики тут не разобраться, тут не в логике дело. Нравятся Валерию бандиты, и всё тут. Нравятся – и всегда у него правы: и когда грабят, и когда расстреливают безоружного. Какой же тут спор? Приблизительно так Остап Бендер спорил с ксендзами. (Бога нет, сказал Остап. Есть, есть, ответили ксендзы). Спор тут невозможен – у нас с Валерием разный «бог», это обнаруживается остро и на каждом шагу. Тут всё дело в представлениях, издавна и прочно сложившихся. Прежде чем спорить с ним, нужно понять, каким образом они сложились, да ещё настолько прочно, что человек, не смутившись, их высказывает и даже готов отстаивать.
Конечно, каждый из нас мог бы многое – и даже очень многое – сказать Валерию У., но для того, чтобы поднять эти слежавшиеся пласты преступного мировоззрения, нужен человек, который хорошо его знает, знает, как оно рождается и крепнет, а ещё лучше, если он сам прошёл те же огонь, воду и медные трубы.
Вот почему я подумала об Алексее Фролове.
Этого человека я глубоко уважаю. Я писала о нём в «Комсомольской правде», представляя читателю его удивительную судьбу. У него, как вы сейчас увидите, такой жизненный опыт, он прошёл такой огонь и такие медные трубы, какие и не снились Валерию У. Теперь Алексей Фролов работает мастером ПТУ, занимается с молодёжью, особенно с теми, кого называют трудными, — ему есть что им сказать.
Я дала Алексею Фролову прочесть письмо и спросила, готов ли он принять спор на себя. Когда он поднял глаза от письма, я поняла, что работа уже началась, пошла, что он уже весь в споре, уже отвечает.
Приговор самому себе
Валерию У. отвечает мастер Алексей Фролов
Да, я беру этот спор на себя. Валерий пишет, что ему двадцать четыре и что у него уже две судимости (мне показалось даже, что он этим бравирует). У меня в его возрасте было шесть судимостей, первый раз меня судили, когда мне было пятнадцать, а могли бы судить и раньше, потому что к тому времени у меня за плечами было уже немало преступлений. Таким образом, я, к сожалению, хорошо знаю предмет, о котором идёт речь.
У нас уже много – и справедливо – в газетах, журналах и книгах писали о том, что возвращению преступника к нормальной жизни, жизни порядочного человека, способствовали окружающие: те, кто воспитывал, кто помог разобраться в себе, те, кто устраивал на работу. Повторяю, всё это справедливо, такая помощь извне необходима. Но всё-таки это только помощь извне, в то время как самое главное – та внутренняя нравственная работа человека, тот переворот, который происходит в его собственной душе. Конечно, всё тут не так просто, внешнее воздействие на внутренние душевные процессы бывает даже и определяющим – но только в том случае, если чужая мысль прошла через самое душевную ткань, стала убеждением. Я постараюсь это показать. Трудно писать о себе самом, о собственных переживаниях, но в данном случае это необходимо, и начать придётся издалека.
Детство моё протекало в Москве, в знаменитой тогда Марьиной роще, и было горьким: в нужде, в безотцовщине, – я до сих пор слышу подлые слова, которыми оскорбляли меня и других ребятишек, у которых не было отца. Начало войны, голод, с ней связанный, и, наконец, беда: когда мать была на трудфронте (они рыли окопы под Москвой), у меня, тогда одиннадцатилетнего, украли карточки – и продуктовые, и хлебные. По тому времени это было чуть ли не самое страшное, если не считать смерти. Я стоял в магазине, где это случилось, в невыразимом горе и слезах – мать должна была вернуться вечером, и мне нечем было её накормить. И вот тогда подошёл ко мне парень, которого я часто встречал на улице, звали его Пузырь, и все, в общем-то, знали, что он карманный вор. Узнав, что случилось, он обещал мне достать (и достал) точно такие же карточки, я был вне себя от счастья. Конечно, будь я постарше, я, наверно, нашёл бы другой путь, обратился бы к людям. Но я был мал. А услуга, которую он потребовал, была не так уж и значительна: у меня была комната, где можно было собираться.
Как видите, пути в преступный мир бывают разные, у каждого свой, моя история далеко не оригинальна – нужда, беда, услуга и расплата за неё. Пути разные – да результат-то один.
Стали они у меня собираться, и началась для меня новая жизнь. До сих пор я был одинок, меня кто угодно мог обидеть – и обижали, да ещё как! Теперь я оказался под охраной, никто уже меня и пальцем не смел тронуть. Для меня, до сих пор беззащитного и униженного, это чувство было новым и острым. Я принял его за чувство товарищеской любви. На парней, что у меня собирались, я смотрел с обожанием, а когда они меня взяли «на дело», я был горд и счастлив так, словно был принят в какой-то рыцарский орден и стал в ряды героев.
Герои мои обокрали какой-то склад, я получил свою долю – наволочку, полную денег, я не знал, куда их девать. Теперь я стал не только из битого неприкосновенным, но ещё и из бедного богатым. А главное – именно это было для меня главным, – один из парней, пользовавшийся у воров авторитетом, сказал мне:
— Можешь теперь называть меня своим братом.
Мало кто понимает, что это значило! Это значило, что в любом месте – на Сухаревке, в Малаховке, в Ростокине, в любом другом воровском районе – я мог гордо сказать: «Я брат такого-то», – и передо мной раскрывались двери всех «хат». Я получил право присутствовать на воровских сходках. Правда, я ещё не имел на них никакого голоса, но я смотрел во все глаза и слушал во все уши. Так постепенно взгляды воров на жизнь, их нравы, – всё это капля за каплей проникало в меня.
Мне было двенадцать, я был безмерно горд собой. Я уже пил, курил, стал потихоньку играть в картишки – всё это считалось признаком мужественности. Насколько я теперь представляю себя тогдашнего, поначалу во мне существовали как бы две системы нравственных ценностей. Одна – всё то, что считалось достоинствами в преступном мире. Но была и другая – я мечтал быть разведчиком, партизаном (ведь шла Великая Отечественная война) и полагал, что теперь, когда я стал настоящим мужчиной, я могу осуществить и эту свою мечту. Мы с товарищем отправились на Северный Кавказ, рассчитывая попасть в партизанский отряд, но на станции Прохладная нас задержали как беспризорников. Я не стал ни разведчиком, ни партизаном, а вернулся к ворам, и во мне постепенно заглохло всё то, чему меня учили бабушка, мать, учителя в школе.
Начал я свои скитания по детским комнатам, детским приёмникам, по колониям для несовершеннолетних – и потом уже был суд и срок.
Мне и в голову не приходило, что в моих нравственных представлениях что-то не так, что я кого-то обижаю, кому-то приношу беду. Я с уверенностью и даже некоторым щегольством – такой молодой, а такой умный! – выступал на воровских сходках. О, меня воспитали очень внимательно, очень добросовестно.
Никакие сомнения теперь не приходили мне в голову. Я был преисполнен самодовольства – кастового, если хотите. Далеко не всех уголовников я считал себе ровней, хулиганы, «штопорилы» (мелкие грабители), насильники, «барыги» (перекупщики краденого) – их я презирал, но не потому, что они были бесчестны, а потому, что в воровском мире стояли ниже меня «по рангу».
Я жил в тюрьмах и колониях, я бежал, совершал новые кражи – чаще всего в магазинах и складах – и снова возвращался в тюрьму. Я считал это нормальным – быть в тюрьме и жить её интересами, бежать (риск, смелость!). Свобода мне была нужна только для того, чтобы снова идти на «дело». Побеги и судимости были для нас всё равно что ордена.
Ведь это существенно важно для человека, что считается плохим, а что – хорошим в том обществе, где он живёт, что люди воспринимают, как героизм, а что – как подлость. Потому что поступки людей (если эти поступки сознательны) целиком определяются их жизненными установками; прежде чем так или иначе поступить, человек свой поступок обдумывает, проверяет его на целесообразность, оценивает с точки зрения своих и чужих нравственных представлений. Всё начинается с головы.
О, как всё было просто и ясно в моей голове! Воры были для меня единственно стоящими людьми. Безграмотностью своей я гордился. Когда мне предложили прочесть книгу классика, я долго хохотал. «Чему может научить меня – меня, вора! – какой-то фраер!»
Вообще я теперь вижу: чем человек невежественнее, тем более он категоричен. Существования других мнений он просто не допускает. И тем более жесток.
Сам я в течение моего пребывания в воровском мире не убил ни одного человека (если бы я убил, я сейчас не считал бы себя вправе выступать перед людьми с какими бы то ни было словами), но я видел много крови и считал это неизбежностью: в жизни господствует волчий закон, и другого не дано.
Мне было двадцать шесть, когда один из воров (было это в заключении) в разговоре сказал мне:
— Лёха, вот ты так здорово выступаешь на сходках. Неужели у тебя не возникало чувства противоречия?
— А что это такое? – спросил я.
— Ты не видишь, что делается вокруг?
— А что такого делается?
— Да ведь есть и другая жизнь.
Это был парень, который сидел не первый раз и не первый год. Он был много старше меня, и в его голосе я услышал что-то совершенно для меня новое и неслыханное – чувство сожаления о потерянных годах, раскаяния, может быть. Он мне не сказал больше ничего, он меня не агитировал, да и не мог: если бы он сказал хоть слово больше, я потащил бы его на сходку как провокатора и предателя.
И всё же тогда я несколько часов ходил вокруг барака и думал: «Почему я не нашёлся с ответом?» Ходил, курил, нервничал. Меня спрашивали: «Лёха, что с тобой?» Я и сам не знал. Я только помнил ту, поразившую меня печаль, с какой мой товарищ-вор сказал о другой жизни. Так всё у нас ясно, так правильно – и вдруг печаль, за которой, я чувствовал, тоже стоит убеждение. Это была первая небольшая трещинка в моих взглядах, мною тогда не замеченная. Возникла она не случайно и, наверно, не только от этого разговора, которого могло и не быть: не всё, оказывается, было мною забыто от тех времён, когда я жил с матерью и мечтал быть партизаном. Немалое значение имела и та борьба с преступным миром, которая была тогда широко развёрнута и в результате которой он стал разрушаться – разрушаться организационно и духовно.
Сыграло тут роль и ещё одно обстоятельство – я попал в одиночку, а в одиночку я попал из-за того, что в одном крутом разговоре с начальником вспыхнул и ударил его чайником по голове. За это, конечно, полагались (и по закону, и по совести) суд и новый срок, но начальник рассудил иначе и распорядился отправить меня в одиночку. «Завалите его книгами, – сказал он. – и заставьте его думать».
Одиночка – это ты наедине с собой. Сперва я тут плясал и пел, но этой лихости моей хватило ненадолго. Я стал читать и думать.
Первой моей книгой был «Девяносто третий год» Гюго. За что я полюбил его героев, я не мог бы сказать, я не знал, что это называется благородством. До сих пор для меня героями были те, кто умел владеть ножом, картами и словом на воровской сходке. Мои новые герои тоже были смелыми, но иной смелостью, они были бескорыстны и великодушны – даже к врагу. Второй книгой, которая тоже не давала мне покоя, была «Сильные духом» Дмитрия Медведева [воспоминания чекиста Дмитрия Николаевича Медведева об организации советского партизанского движения в Западной Украине в годы Великой Отечественной войны – прим. ред.]. Ведь я когда-то мечтал быть с ними! Число любимых героев росло. Правда, я ещё не дошёл до того, чтобы жалеть бедного Акакия Акакиевича Башмачкина, с которого сорвали шинель, такую для него дорогую, но рассказ Джека Лондона о собаке, которую гонят и бьют, был мне уже понятен.
Как только я внутренне насторожился по отношению к тому миру, в котором жил, я начал соображать, что не всё в нём ладно. Мне, например, уже не казалось справедливым, что я, как привилегированный «вор в законе», отнимаю у других заключённых десятую часть их зарплаты или половину присланной им посылки. Потом мне вспомнилось, как заключённые издевались над больным человеком. Мне стало не по себе, мне казалось, что на меня, всегда такого уверенного в себе, надвигается какая-то опасность.
Я читал, и мир огромно раздвигался и светлел, а наше воровское сообщество становилось всё более мелким, грязным и злым. Во мне словно бы переключили свет, и в этом новом свете вставали передо мной картины воровской жизни. И какие картины!
Дело в том, что ярче всего законы этого мира, вся свирепость его нравов обнаружились именно тогда, когда ему стало трудно, когда он оказался перед необходимостью борьбы за существование. Тогда уголовники кинулись друг на друга. Я видел, как это было. Отец и сын могли оказаться в разных «станках», и кто-то из них должен был погибнуть или пойти на унижение. Борьба приняла дикие формы – именно потому, что у этих людей не было ни жалости, ни совести. И вот теперь передо мной вставали сцены «гнуловки», когда под угрозой ножа, топора или верёвки человека заставляли становиться на колени, отказываться от своего человеческого достоинства. Я видел, как тридцать вооружённых бросились на одного связанного…
И наконец встало самое страшное воспоминание, которое я всё время от себя гнал, а теперь уже не мог отогнать. Враждовали две бандитские группы, они соревновались друг с другом в насилии и жестокости, злоба с обеих сторон накопилась невероятная. И вот главарь одной группы попал в плен к другой, и не один, а со «своей» женщиной, тоже уголовницей, принимавшей активное участие в этой борьбе. Победитель, огромный мужчина, подошёл к ней, намотал на руку косу, пригнул к столу голову и отрубил её топором – я видел, как он потом никак не мог освободиться от этой головы, повисшей на косе, всё отряхивал её, сам даже, кажется, с ужасом. Вот что встало передо мной!
Мои убеждения трещали по швам. В сознании моём всё рушилось, я бесился, мне не с кем было поделиться моими открытиями (теперь я думаю, что это хорошо). Всё во мне двоилось и раскалывалось. Отказаться от прежних моих взглядов всё ещё казалось предательством, но они уже были невозможны. Из одиночки предстояло выйти к моим товарищам, которые уже не были мне товарищами. Страшная тоска охватила меня, тоска по настоящей жизни. А впереди был ещё долгий срок.
Сейчас у нас нет этого преступного мира, он уничтожен. Я говорю, разумеется, не о преступности вообще, а о той – организованной, сплочённой, противопоставляющей себя обществу, не признающей даже родины – «родина вора там, где можно украсть». Этого мира больше нет. Те разобщённые (или объединённые по двое, по трое) преступники, что совершают сейчас преступления, – они рано или поздно оказываются в тюрьме или колонии особого режима, где всё сейчас не так, как было двадцать пять лет назад.
Самого-то мира нет, но отголоски его я ясно порой слышу.
Я внимательно читал письмо Валерия У. и старался понять: что в нём за его бравадой? Обида? Может быть. Ведь он считает себя осуждённым несправедливо, а это очень важно для того, кто отбывает срок: осознаёт ли он, что заслужил наказание, или считает его незаслуженным. А может быть, в Валерии говорят раздражение и озлобленность? Или отчаяние? Или убеждённость?
Это очень важно понять. Потому что, повторю ещё раз, поступками людей руководят их убеждения, то, что они считают своим идеалом, а пока человеком владеет его убеждение – истинное или неистинное, не в том дело, – с ним ничего нельзя поделать. Я помню, как жизнь готов был отдать за воровской «закон».
Валерий У. думает сейчас примерно так, как думал я когда-то. Вот почему меня и не удивляет позиция, которую занял он по отношению к ростовскому делу, для меня она – отголосок той «кастовости», которая была присуща воровскому миру. Для воров людьми были только «свои», и эти «свои» всегда были правы – правы, воруя, грабя и убивая, если они грабили и убивали «чужих». Когда человечность распространяется только на «своих», а по отношению к «чужим» допустимы и вероломство, и насилие, – ведь это-то и есть нравственная сущность уголовщины.
Теперь совсем другие времена, другие условия жизни, нет голода, нет карточек, той нужды, что была в войну. Я не сомневаюсь, что Валерий У. пришёл к идеям преступного мира иным путём, чем я. Пути разные, а результат тот же.
У преступного мира дикая логика, представления его перевёрнуты, вывернуты наизнанку. Это легко понять на примере того, как Валерий представляет себе, что такое труд.
Всякому из нас ясно, что труд – это создание ценностей, а не отнятие их. Но Валерий считает, что бандиты работают, как все люди: одни – у станка, другие – ещё как-нибудь, чтобы достать деньги на жизнь. Таким образом, работа определяется для него одной целью – добыть деньги, добыть любыми путями и средствами. Но стоило ему ТАК определить работу – и всё стало у него работой. Рабочий у станка трудится месяц каждый день по восемь часов, получает зарплату. А потом начинают трудиться другие, которые под угрозой автомата у него эту зарплату отнимают. Все работают!
С точки зрения нормального человека, такие рассуждения – чистая нелепость, с точки зрения преступника, они логичны и правильны. А всё потому, что в своём определении цели он позабыл про нравственную сторону дела. Всё потому, что в понятие «ценность» у него входят прежде всего деньги. Деньги и смелость (риск!) – вот то, ради чего, по мнению Валерия и его товарищей, стоит жить. И тут, кстати сказать, у меня тоже есть опыт. Были у меня в руках деньги, и большие, – однажды я оклеил ими стену, а пропивал и проигрывал без счёту. Я хорошо знаю, что такое риск, – сам искал опасности и шёл на риск, часть смертельный. К этому привыкаешь, и ощущения, попервоначалу острые, перестают быть острыми и даже просто интересными – и тебе, и другим. И отдавать этому свою жизнь – просто безумие.
Преступного мира нет, а его тень всё ещё держит – и крепко держит! – в плену иных людей. И я знаю, что они, может быть, так же упрямы в своих взглядах на жизнь, каким я был когда-то, и что тут может быть только один-единственный путь – развенчать их ложные нравственные ценности, добиться переворота в их мировоззрении. Только тогда смогут они принять решение и порвать с бесчестной жизнью, независимо от того, изобличены ли они и отбывают наказание, или, оставшись неразоблачёнными, потихоньку вымогают взятки, или совершают хищение, или клевещут… Там, где мы судим самих себя, уголовному суду, наверно, делать уже нечего.
Что значит принять решение, я хорошо понял в тюрьме, когда ощутил себя чужим преступному миру и передо мной встала необходимость рвать с прежними моими товарищами. Я знал, что они сочтут меня предателем. Я долго ломал голову над тем, как сделать, чтобы они поверили: я поступаю так не из страха, не из угодничества перед начальством, не ради каких-то благ и наград, а потому, что считаю это правильным, потому что под влиянием всего передуманного, под влиянием, как я теперь могу сформулировать, большого мира нашей социальной действительности у меня сложилось, выстроилось новое мировоззрение, потому что я хотел принять участие в строительстве, которое шло кругом. И вот когда я встретился с моими прежними товарищами, я им сказал, что здесь, в заключении, я формально с ними не порываю («завязывать» в заключении по нашим «законам» не полагалось), но, как только выйду на волю, я уйду от них навсегда. Так я и сделал.
Я не стану рассказывать, как я вышел, как получил специальность, а потом и высшее образование. Всё это хоть и жизненно важно, но всё-таки только результат, только следствие других, более глубоких и существенных (да и каких мучительных!) внутренних переживаний. А потом я понял, что переоценка нравственных ценностей – это только начало, потому что жизнь не стоит на месте, она идёт, и всё время ставит передо мной – как и перед каждым из нас, конечно, – задачи, которые требуют решения. В семье, в отношениях с сыном, на работе, среди ребят, которых я сейчас обучаю и воспитываю, – в любое время может возникнуть ситуация, требующая нравственного выбора.
Я начинаю думать, что жизнь и представляет собой такую цепь нравственных выборов, которые следуют друг за другом без конца.