«Разряд!» Мир не погас. Он взорвался белым, ослепительным светом, выжигающим сетчатку даже сквозь закрытые веки. Тело, которое мне уже не принадлежало, выгнулось дугой на узкой каталке, словно пропущенная через мясорубку высоковольтной линии. Я услышал сухой треск собственных ребер и запах. Резкий химический запах озона и паленой кожи. А потом все звуки исчезли. Не было никакого тоннеля. Не было света в конце. Была только липкая холодная тишина, похожая на воду в осеннем пруду, когда ты проваливаешься под первый лед. Где-то очень далеко, словно на другом берегу, пищал монитор.
Противно так, на одной ноте. Тонкая красная линия, вытянувшаяся в горизонт. Асистолия. Время смерти. Голос врача звучал глухо, как из бочки:
— Двадцать три часа сорок одна минута.
Я хотел сказать им, что они ошибаются. Что я все еще здесь. Что мне просто нужно вдохнуть. Всего один раз, черт возьми. Но легкие налились бетоном. Темнота поднялась снизу, от онемевших ног, и накрыла с головой. Последней мыслью было не лицо жены и не детские голоса. Последним, что я вспомнил, был тяжелый, влажный нос, тычущийся мне в ладонь, и запах мокрой собачьей шерсти. «Рейн, прости, брат, я тебя бросил».
Меня зовут Андрей Ковалев, мне 42 года. Пять минут назад я умер в приемном покое 4-й городской клинической больницы. В моей медицинской карте написано: «Ишемическая болезнь сердца под вопросом». В моем удостоверении майора полиции — старший инспектор-кинолог. А в моей жизни, кроме ипотечной двушки на окраине и немецкой овчарки с порванным ухом, не осталось ровным счетом ничего, за что стоило бы цепляться. Но смерть, как выяснилось, штука бюрократическая. Ей плевать на твои планы. Она просто приходит и гасит свет. Только вот я не знал, что свет можно включить обратно, если у того, кто держит рубильник, есть клыки и хвост.
За 24 часа до того, как врачи накрыли меня простыней, я стоял на кухне и ненавидел этот мир. Будильник на телефоне сработал в 5:30 утра. Мелодия стандартная, «радар», самая мерзкая из всех возможных. Я сел на кровати, свесив ноги на холодный линолеум, и привычно поморщился. Поясница отозвалась тупой, ноющей болью. Привет от грыжи диска L4-L5, заработанной 10 лет назад при задержании. В квартире было тихо. Той особенной, звенящей тишиной, которая бывает только в одиноких мужских квартирах, где даже пыль оседает с чувством безысходности.
За окном занимался серый ноябрьский рассвет. Такой же серый, как вчера, и такой же, как будет завтра. По линолеуму зацокали когти.
— Не спишь? — хрипло спросил я, не оборачиваясь.
Рейн вошел в комнату бесшумно, если не считать стука когтей. Крупный, желто-серый немец рабочего разведения. Никакой выставочной красоты, скошенного крупа и плюшевой шерсти. Это был боевой механизм, покрытый шрамами, мышцами и жесткой остью. Он подошел, ткнулся холодным носом мне в колено и тяжело вздохнул.
— Знаю, брат. — Я потрепал его за ухом, там, где был старый шрам от ножа. — Мне тоже неохота, но надо. Ипотека сама себя не заплатит.
На кухне я щелкнул чайником. Пока вода закипала, я смотрел в окно. Десятый этаж панельной башни. Внизу, в утреннем тумане, уже начиналась возня. Прогревались машины, хлопали двери подъездов. Дворники в оранжевых жилетах шаркали метлами, сгребая мокрые листья. Город просыпался, чтобы снова переживать миллион судеб и выплюнуть их вечером обратно в эти бетонные соты. Я насыпал в чашку две ложки растворимого кофе, самой дешевой, по акции в «Пятерочке». На нормальное зерновое времени не жалко, да и вкуса я уже давно не чувствую. Так, горькая горячая вода, чтобы запустить мотор.
Рейн сидел у миски и гипнотизировал меня взглядом.
— Жрать хочешь? — спросил я.
Пес коротко гавкнул. Один раз. Это означало: «Да, капитан, и желательно побыстрее». Я насыпал ему сухой корм, премиум-класс, между прочим. Себе — растворимую бурду и бутерброд с вчерашней колбасой, а ему — сбалансированное питание. В этом была вся суть моей жизни последние три года после развода. Собака питалась лучше, чем майор полиции.
— Сегодня сложный день, — сказал я, глядя, как он с хрустом перемалывает гранулы. — Начальство лютует. Опять это трёт по частному сектору. Цыгане, наркота, самострой. Не люблю я там работать, Рейн. Гнилое место.
Рейн поднял голову, облизнулся и посмотрел на меня своими янтарными глазами. В них читалось абсолютное спокойное понимание. Ему было все равно: цыгане, депутаты или черт лысый. Главное, мы идем туда вместе.
Мы вышли из подъезда в 6:15. Воздух пах мокрым асфальтом и выхлопными газами. Моя старенькая Лада Веста завелась с третьего раза, недовольно чихнув. Рейн привычно запрыгнул на заднее сиденье, на специально постеленное старое армейское одеяло. Пока мы толкались в утренней пробке на проспекте Ленина, позвонила бывшая. На экране высветилось сухое «Марина». Я нажал кнопку на руле.
— Слушаю.
— Андрей, ты перевел деньги?
— Без «здравствуй», без «как дела»?
Голос ровный, деловой.
— Вчера еще, Марин, по номеру телефона кинул. Чек в мессенджере.
— А, вижу. Просто СМС-ка не пришла. — Пауза. — Ты как? Спина не беспокоит?
Я усмехнулся, глядя на стоп-сигналы впереди стоящего автобуса.
— Бегает твоя спина. Все нормально. Как пацаны?
— Нормально. Старший сессию закрывает, младший опять в футбол ударился, кеды порвал за неделю.
— Ладно, мне бежать надо. Пока.
Гудки.
— Пока, — сказал я пустоте.
Рейн сзади положил тяжелую голову мне на плечо и тихонько заскулил.
— Все нормально, — повторил я ему. — Мы с тобой, брат, волки одинокие. Нам эти сопли ни к чему.
В отделе стоял привычный гвалт. Дежурка гудела. Кто-то тащил пьяного бомжа в обезьянник. Тот упирался и кричал, что он ветеран Куликовской битвы. Пахло табаком, потом и хлоркой, которую уборщица тетя Зина щедро лила на пол каждое утро, пытаясь убить этот неистребимый запах казенного дома. Пашка Синицын, мой напарник, уже был на месте. Молодой, всего двадцать пять, глаза горят, форма сидит как влитая, не то что на мне — мешком. Он доедал шаурму, сидя прямо на столе.
— Здравия желаю, товарищ майор! — Пашка вскочил, едва не уронив остатки завтрака. — Рейн, привет, бродяга!
Рейн вежливо вильнул хвостом, но подходить не стал. Сел у моей ноги, ожидая команды.
— Привет, Паш! — Я бросил куртку на стул. — Что там на разводе говорили?
— Жопа, Андрей Михайлович! Полная! — Пашка вытер рот салфеткой. — Полковник рвет и мечет! Поступила наводка, что в поселке Северный, ну там, где старые дачи, кто-то варит синтетику в промышленных масштабах. Надо прочесать три квадрата. Участковые боятся туда соваться без поддержки. Там заборы по три метра и собаки без цепей.
Северный... Я поморщился. Свалка там, а не поселок. Бурьян в человеческий рост и крысы размером с кошку.
— Но для этого мои нужны? — Пашка похлопал себя по кобуре.
— И нюх Рейна.
Я посмотрел на пса. Тот сидел неподвижно, как изваяние. Только уши ловили каждый звук в коридоре. У меня кольнуло под лопаткой. Дурное предчувствие. Старое забытое чувство, когда шерсть на загривке встает дыбом без причины.
— Ладно. — Я проверил пистолет в кобуре, переложил запасную обойму в карман. — Работаем. Собирайся, Паш. Бери «Патриот», на моей пузатерке мы там не проедем.
Если бы я знал, чем закончится этот выезд, я бы написал рапорт об увольнении прямо там, на столе, с заляпанным майонезом от Пашкиной шаурмы. Но мы не знаем своего будущего. И слава Богу.
Мы вышли во двор, где под мелким дождем мокли служебные машины. Рейн первым запрыгнул в собачник полицейского УАЗа. Я сел на пассажирское, Пашка — за руль.
— С Богом! — сказал он, поворачивая ключ.
Мотор взревел, и мы покатили навстречу моей смерти. Поселок Северный официально числился в городской черте, но город сюда не заходил лет тридцать. Асфальт заканчивался у ржавой стелы «Садовое товарищество "Мичуринец"», дальше начиналась грунтовка, размолотая большегрузами в черно-коричневое месиво. Мы ползли на служебном «Патриоте», переваливаясь через ухабы, как шлюпка в шторм. Пашка матерился сквозь зубы, крутя баранку, которую вырывало из рук. Дворники не справлялись с моросью, размазывая грязь по стеклу.
— Глянь, Андрей Михайлович! — кивнул Пашка на покосившийся забор из профлиста. — Дворец, блин!
За забором, увенчанным спиралью Бруно, виднелся трехэтажный кирпичный шабляк с башенками. Безвкусный памятник шальным деньгам девяностых. А рядом, буквально прилепившись к его стене, гнила деревянная развалюха с проваленной крышей. Весь «Шанхай» был таким. Лоскутное одеяло из нищеты и криминальной роскоши. Здесь не действовали законы градостроительства. Здесь вообще законы действовали избирательно.
Рейн в собачнике вдруг начал глухо ворчать. Я обернулся через решетку. Пес стоял, упершись лапами в дверь, шерсть на загривке встала дыбом. Он чувствовал то, что мы пока не видели.
— Спокойно, Рейн. Свои, — соврал я. Своих тут не было.
Мы остановились у точки сбора. Два экипажа ППС и «Газель» ОМОНа уже стояли, перегородив выезд. Бойцы в масках курили, пряча огоньки сигарет в ладонях. Капитан, руководивший операцией, подошел к нам, встряхивая капли дождя с козырька.
— Кинологи? Наконец-то! Короче, расклад такой. — Он развернул на капоте планшет с картой. — Объект — крайний дом у оврага. По оперативке, там сейчас фасовка идет. Охрана — человек три, стволы возможны. Ваша задача — перекрыть отход через овраг. Там бурелом, наши в броне не пролезут тихо. Если кто побежит, пускайте собаку.
— Понял, — кивнул я. — Паш, берешь рацию — страхуешь. Рейн работает на длинном поводке, пока визуального контакта нет.
Мы двинулись в обход. Под ногами хлюпала глина вперемешку с битым кирпичом. Воздух здесь был тяжелым, стоячим. Пахло дымом от печей, в которых жгли не дрова, а всякий мусор: пластик, тряпки, старые покрышки. Этот сладковато-едкий запах забивал ноздри, мешая дышать. Мы спустились в овраг. Здесь было сумеречно даже днем. Старые ивы, кривые и узловатые, нависали над ручьем, в котором плавали пластиковые бутылки. Рейн шел впереди на натянутом поводке, опустив нос к земле. Его дыхание вырывалось паром. Он работал. Я видел, как двигаются его уши, поворачиваясь на каждый шорох. Как подрагивают ноздри, фильтруя миллионы молекул запаха. Наркотики, порох, страх, человеческий пот. Для него это была открытая книга.
— Тихо! — шепнул я Пашке, который слишком громко наступил на сухую ветку.
Рейн замер. Он не лаял. Он просто натянул поводок, как струну, и указал носом в сторону зарослей крапивы и дикого малинника, за которыми виднелся забор нужного участка. Там, в заборе, была дыра, прикрытая листом шифера. И тут началось. С той стороны забора послышались крики:
— Лежать! Работает ОМОН!
Грохот выбиваемой двери, звон стекла и почти сразу треск ломаемого шифера. Из дыры вывалился мужик. Щуплый, в грязной болоньевой куртке, с рюкзаком за плечами. Он увидел нас. Глаза его расширились, побелели. Он дернулся назад, но там уже слышался топот тяжелых ботинок.
— Стоять! Полиция! — рявкнул я, выхватывая табельный.
Мужик метнулся в сторону, в самые заросли, прыгая через ручей. Он был быстрым, как крыса.
— Рейн! Фас! — скомандовал я, отстегивая карабин.
Рейн сорвался с места серой молнией. Я побежал следом, чувствуя, как чавкает грязь под берцами, как ветки хлещут по лицу. Старая спина тут же отозвалась прострелом, но адреналин заглушил боль. Беглец петлял. Он знал эту местность, каждую яму. Он нырнул под поваленное дерево, перемахнул через кучу строительного мусора: битый бетон, арматура, какие-то гнилые доски. Рейн настигал. Я слышал его рычание. Тяжелое.
— Убери собаку, урою! — заорал беглец, разворачиваясь. В руке у него блеснуло что-то длинное: заточка или отвертка.
Рейн не тормозил. Он прыгнул. Идеальный захват в предплечье вооруженной руки. Мужик заорал, заточка полетела в грязь. Они покатились кубарем по склону оврага, ломая сухой кустарник. Я подбежал, когда Рейн уже прижал его к земле, угрожающе рыча прямо в лицо. Пашка подоспел следом, дыша как паровоз.
— Руки! Руки за спину!
Пашка навалился на задержанного, щелкнули наручники. Я подошел к собаке.
— Молодец, Рейн, дай.
Пес неохотно разжал челюсти и отошел, но продолжал следить за лежащим. Я потрепал его по холке, проверяя, не засыпало ли его в свалке. Вроде цел. Я шагнул назад, чтобы дать Пашке место для обыска, и оступился. Нога поехала по мокрой глине, и я, теряя равновесие, завалился боком на кучу веток и какого-то хлама, сваленного местными жителями у края оврага. Я выставил левую руку, чтобы смягчить падение. Ладонь в перчатке ушла в прелую листву и труху. И в этот момент я почувствовал резкий жгучий удар. Словно к запястью, чуть выше манжеты перчатки, приложили раскаленный гвоздь.
— Твою ж ...! — выдохнул я, поднимаясь и отряхивая бушлат.
— Андрей Михайлович, вы как? — обернулся Пашка.
— Нормально. На гвоздь, похоже, напоролся. Тут помойка сплошная.
Я стянул тактическую перчатку. На запястье, на внутренней стороне, виднелись две крошечные капельки крови. Расстояние между ними было странным, около двух сантиметров. Кожа вокруг мгновенно побелела, а потом начала краснеть. Боль была злая, пульсирующая. Она не утихала, как при обычном порезе, а наоборот. Начала подниматься вверх по вене, как будто мне впрыснули кислоту.
— Дайте гляну. — Пашка посветил фонариком. — Может, столбняк? Надо бы в травму.
— Ага. Сейчас все бросим и поедем царапину лечить, — огрызнулся я, натягивая перчатку обратно.
Рука начинала неметь. Но мне было стыдно жаловаться перед молодым напарником и перед ОМОНом, который уже спускался к нам.
— Дома йодом прижгу, оформляй этого гаврика.
Я не заметил, как в куче мусора, куда я упал, что-то длинное, чешуйчатое и серо-бурое, сливающееся с грязью, бесшумно скользнуло в глубину старых досок. Это была не гадюка. Узор на спине был слишком ярким, геометрическим, чуждым в нашей средней полосе. Чья-то дорогая смертоносная игрушка, выброшенная или сбежавшая, нашла себе укрытие в тепле тлеющих листьев. И я ее потревожил. Рейн подошел ко мне. Он не смотрел на задержанного. Он уставился на мою левую руку и тихонько, жалобно заскулил.
— Фу, Рейн, все нормально, — я отмахнулся.
Но он не унимался. Он ткнулся носом в мою ногу, потом попытался лизнуть руку. Я дернул плечом. Рука горела огнем. Обратная дорога была адом. Мы ждали задержанного, оформили протоколы. В отделе я просидел еще часа три, заполняя рапорты. Рука под бушлатом наливалась тяжестью. Я чувствовал, как она распухает. Манжет форменной рубашки стал тесным.
— Михалыч, ты бледный какой-то, — заметил дежурный, когда я сдавал ствол. — Может, давление?
— Может, и давление, — буркнул я. — Погода дрянь.
Я зашел в туалет, закатав рукав. Зрелище было так себе. Запястье раздуло, кожа натянулась и приобрела синюшный оттенок. Место укуса, те самые две точки, почернело, и от него вверх по предплечью ползли багровые полосы лимфангита. В голове шумело. Сердце колотилось, как бешеное, пропуская удары. Тахикардия, подумал я. Стареешь, майор, нервы. Я открыл кран, сунул руку под ледяную воду. Стало чуть легче. Боль притупилась, уступив место тяжелой, ватной анестезии.
— Да заживет, — сказал я своему отражению в заляпанном зеркале.
Отражение смотрело на меня запавшими глазами, лопнувшими капиллярами. Домой я добрался к восьми вечера. Машину вел на автомате, левой рукой почти не рулил, она висела плетью, меня знобило. Зубы выбивали дробь, хотя печка в Весте жарила на полную. В квартире Рейн сразу же начал суетиться. Он не побежал к миске, не принес игрушку. Он ходил за мной хвостом, заглядывая в глаза.
— Отстань!
Я скинул бушлат, едва не упав в коридоре. Головокружение накатило волной, пол качнулся. Я прошел на кухню, достал из аптечки йод и пачку анальгина. Выпил сразу две таблетки. Йодом щедро залил почерневшие точки. Щипало нестерпимо, но это было даже приятно. Хоть какая-то живая реакция вместо этой пугающей онемелости.
«Водки надо», — мелькнула мысль. Старый проверенный русский метод. Дезинфекция изнутри.
Я достал из холодильника початую бутылку «Столичной». Налил полстакана. Выпил залпом, не закусывая. Тепло разлилось по желудку, но озноб не прошел. Наоборот. Меня начало трясти крупной дрожью. Черт. Я сел на табурет, уронив голову на здоровую руку. Левая рука, отекшая уже до локтя, лежала на столе, как чужеродный предмет. Она была горячей, как утюг. Рейн подошел и положил голову мне на колени. Он издал звук, похожий на стон.
— Что, брат? Чуешь, что хозяин расклеился? — Язык заплетался. — Ничего, сейчас анальгин подействует, просплюсь. Завтра как огурчик буду.
Я ошибся. Яд, попавший в кровь, уже начал свою разрушительную работу. Это был не простой токсин, вызывающий местное воспаление. Это был гемотоксин, разрушающий эритроциты и свертываемость крови, смешанный с нейротоксином, бьющим по нервной системе. Мой организм, изношенный стрессами, курением и годами службы, не боролся. Он капитулировал. Я кое-как добрался до дивана. Раздеваться сил не было, только снял ботинки. Упал в одежде, накрылся пледом. Телевизор бубнил какие-то новости про курс доллара и пробки. Звук казался невыносимо громким, бьющим по ушам. Я закрыл глаза и провалился не в сон, а в липкий, тяжелый бред.
Мне снилось, что я снова в том овраге. Но теперь я не могу выбраться. Глина засасывает меня, как болото. А из кучи мусора на меня смотрят сотни маленьких злых глаз и шепот, шипящий со всех сторон: «Ты наш! Ты наш!»
Я проснулся от того, что мне нечем дышать. Грудь сдавило стальным обручем, горло перехватило спазмом. Я попытался сесть, но тело не слушалось. Левая рука распухла так, что рукав рубашки врезался в плоть, перекрывая кровоток. В комнате было темно. Только свет фонаря с улицы выхватывал кусок потолка.
— Рейн!
Он стоял рядом с диваном, поставив передние лапы мне на грудь. Он лаял. Громко, требовательно, прямо мне в лицо. Но я слышал этот лай, словно через толщу воды.
— Тихо! — попытался сказать я, но вместо слов из горла вырвался хрип.
Я потянулся здоровой рукой к тумбочке, где лежал телефон. Пальцы скользнули по гладкому корпусу, смартфон упал на пол. Я попытался наклониться за ним, и мир перевернулся. Я рухнул с дивана на пол. Удар головой о ламинат отдался вспышкой боли, и это была последняя вспышка перед окончательной темнотой. Рейн завыл. Протяжно, страшно, по-волчьи. Этот вой полетел вверх по вентиляции, сквозь бетонные перекрытия, будя соседей, возвещая о беде, которая пришла в квартиру номер 47.
Четыре утра, панельная многоэтажка — это гулкий колодец, в котором любой звук резонирует, как в пустой бочке. Вой Рейна не просто разбудил дом — он прошил его насквозь, от подвала до чердака. Баба Валя из 48-й проснулась не сразу. Сначала ей показалось, что это сирена, потом, что кого-то убивают. Она накинула старый халат, шаркая тапками, подошла к двери. За стеной выли. Страшно, с надрывом, переходя на захлебывающийся лай и снова в вой. А потом — грохот, будто шкаф уронили. И тишина. А потом снова вой. Но теперь уже тихий, скулящий, от которого у старухи по спине побежали мурашки.
— Господи Иисусе! — перекрестилась она. — Андрюшка...
Она знала соседа. Вежливый мужик, хоть и хмурый. Ментом работает. Собака у него серьезная, но воспитанная. Ни разу в подъезде не нагадила. Если такой пес так орет, значит, беда. Баба Валя, забыв про радикулит, выскочила на площадку и начала тарабанить в дверь Ковалева.
— Андрей! Андрей, живой!
Тишина. Только скрежет когтей по полу с той стороны и тяжелое дыхание зверя у самой двери.
— Я милицию вызову! То есть полицию! — крикнула она в замочную скважину.
Она вернулась к себе, трясущимися руками набрала 112.
— Алло! Там соседу плохо. Собака воет, двери не открывает. Улица Гагарина, дом 12. Да, полиция. Он сам полиция.
Наряд приехал через 15 минут. ППСники, молодые сержанты, переглянулись.
— Квартира майора Ковалева? — спросил старший у бабы Вали, которая стояла на лестнице, прижимая к груди кота.
— Его, сынки, его! Ломайте! Вдруг помер.
— Не имеем права без оснований, бабуль. Сейчас МЧС вызовем.
Но вызывать не пришлось. Из-за двери раздался такой отчаянный лай, что сержант дернулся к кобуре.
— Там зверь, — сказал второй. — Если зайдем, он нас порвет.
— Звони в дежурку, пусть кинолога ищут или кого-то, кто пса знает.
Через десять минут примчался Пашка Синицын. Он жил в двух кварталах. Дежурный разбудил его звонком: «Твой наставник не отвечает, соседи кипишуют. Езжай, разберись». Пашка влетел на этаж, взъерошенный, в спортивном костюме под курткой.
— Отойдите, — рявкнул он наряду, прижался к двери. — Рейн! Рейн! Это я! Паша! Свои!
Лай за дверью сменился скулежом. Пес узнал голос.
— Андрей Михайлович, открой!
Тишина.
— Ломаем! — сказал Пашка сержантам. — Я беру ответственность. Там что-то случилось.
Дверь у Ковалева была старая, китайская. Вынесли с двух ударов ногой. Квартира встретила их темнотой и запахом перегара. Пашка первым шагнул в коридор, выставив ладонь вперед.
— Рейн, место! Свои!
Пес выскочил из комнаты. Он не кинулся. Он подбежал к Пашке, схватил его зубами за рукав куртки и потянул. Настойчиво, сильно.
— Понял, понял. — Пашка пошел за ним.
В комнате горел только уличный фонарь. Ковалев лежал на полу лицом вниз, неестественно подвернув левую руку.
— Твою мать! — Пашка рухнул на колени рядом с ним. — Андрей!
Он перевернул его. Лицо майора было серым, покрытым липким потом. Губы синие. Дыхание хриплое, прерывистое, со свистом.
— Пульс нитевидный! — крикнул Пашка в рацию. — Скорую! Срочно! Реанимацию! Скажите: сотрудник! Подозрение на инфаркт!
Рейн крутился рядом, пытаясь лизнуть лицо хозяина. Он дрожал всем телом.
— Уберите собаку! — крикнул один из вошедших сержантов.
— Не трогай! — огрызнулся Пашка. — Он не тронет! Рейн, сидеть! Рядом!
Пес сел, прижавшись боком к бедру Ковалева, и положил голову ему на грудь, словно пытаясь согреть или запустить сердце своим теплом. Бригада скорой работала быстро, но цинично. Усталый врач, мужчина лет пятидесяти, с мешками под глазами, мельком глянул на бутылку водки на столе. Понятно. Алкогольная интоксикация или панкреатит острый?
— Какой нахрен алкоголь! — взвился Пашка. — Он не пьет. Это сердце, смотрите, он синий весь.
— Молодой человек, не учите меня работать. Давление 60 на 40. Кардиограмма...
Врач посмотрел на ленту, выползающую из аппарата.
— Мерцалка. Грузим. Носилки давайте.
Они переложили тяжелое тело Ковалева на носилки. Рука его, та самая левая, безжизненно свесилась. Рукав бушлата задрался, но в суматохе и полутьме никто не обратил внимания на распухшее предплечье. Врач мельком глянул: отек, венозный застой. При сердечной недостаточности бывает. Когда носилки потащили к выходу, Рейн встал поперек дороги. Он зарычал. Глухо, предупреждающе.
— Уберите пса, иначе я не выйду, — устало сказал врач. — У меня инструкция.
— Рейн! — Пашка схватил ошейник. — Пусти! Мы ему поможем. Пусти, брат!
Пес посмотрел на Пашку. В этом взгляде было столько тоски и недоверия, что парню стало страшно. Но Рейн послушался. Он отступил, давая дорогу, но тут же рванул следом. Во дворе мигалки скорой разрезали ночной туман синими всполохами. Ковалева загрузили в машину, двери захлопнулись. Рейн метался вокруг «Газели», царапая когтями борт.
— Куда его девать? — спросил сержант ППС. — В приют или в отдел?
— Какой приют? — Пашка уже прыгал в свой служебный УАЗ. — Он служебный, на балансе стоит. Я его забираю. Рейн, в машину, живо!
Пес замер. Он смотрел на отъезжающую скорую. Потом на Пашку. Он понял. Единственный шанс не потерять след хозяина — ехать с этим человеком. Он одним прыжком влетел на переднее сиденье «Патриота», даже не в собачник.
— Погнали! — выдохнул Пашка, включая люстру и сирену.
Они рванули следом за реанимобилем. Город пролетал мимо размытыми пятнами. Пашка вцепился в руль до белых костяшек. Рейн сидел рядом, положив передние лапы на торпеду и не отрывал взгляда от красных габаритных огней скорой впереди. Он скулил, тихо, непрерывно, как плачет ребенок. В машине пахло мокрой псиной и страхом.
Городская клиническая больница, номер 4. Приемный покой в эту ночь напоминал чистилище. Пьяные с разбитыми лицами, старушки с давлением, крики, запах хлорки и безысходности. Каталку с Ковалевым вкатили через распашные двери.
— Мужчина, 42 года, кардиогенный шок, кома первой степени, — прокричал врач скорой. — Реаниматолога в первый бокс!
Пашка влетел следом, но охранник, грузный мужик в черной форме, преградил путь.
— Э, куда? Сюда нельзя посторонним.
— Я сотрудник. Это мой напарник. — Пашка сунул ему под нос удостоверение.
— Да хоть министр. Жди здесь. Врачи работают.
Пашка выругался и ударил кулаком по стене. Он остался в предбаннике, где стеклянные двери отделяли мир живых от мира тех, кого пытаются спасти. За стеклянными дверями, на улице, в УАЗе бесновался Рейн. Он видел, куда унесли хозяина. Он чувствовал запах. Запах смерти, который становился все отчетливее. И запах самого Ковалева, который угасал.
В реанимационном боксе вокруг Ковалева суетились трое. Вспарывали одежду: бушлат, свитер, ножницы резали ткань. Анна Сергеевна, дежурный реаниматолог, командовала четко, без эмоций.
— Интубация, адреналин, куб, капаем дофамин. Что на мониторе?
— Фибрилляция.
— Готовим дефибриллятор. 200 джоулей.
Она мельком глянула на пациента. Лицо одутловатое, цианоз. Типичный сердечник, запущенный случай, или тромбоэмболия.
— Снимайте рубашку, электроды мешают, — крикнула она медсестре.
Медсестра, молоденькая девочка, торопливо разрезала рукава. Но разрезала только правый и грудь. Левый рукав остался закатанным, скомканным в районе локтя, скрывая отек. Жгут наложили выше, на плечо, чтобы найти вену для катетера. Вена не находилась, сосуды спались.
— Подключичку ставим, — скомандовала Анна Сергеевна. — Быстрее, уходит!
Никто не смотрел на левое предплечье. Все смотрели на монитор и на грудную клетку. Врачи боролись с последствиями, остановкой сердца, не зная причины. А причина... Нейротоксический яд уже блокировал нервные импульсы, парализуя дыхательный центр.
Пашка вышел покурить на крыльцо. Руки тряслись. Он подошел к машине. Рейн бился внутри, сдирая обивку с дверей. Стекла запотели от его дыхания.
— Тише, тише, брат!
Пашка открыл дверь, чтобы успокоить пса. Это было ошибкой. Рейн не стал слушать уговоров. Он не стал ждать команды. Он ударил Пашку грудью, сбив с ног на мокрый асфальт, и рванул к дверям приемного покоя.
— Рейн, стоять! — заорал Пашка, пытаясь схватить поводок, который волочился по земле.
Но сорок килограммов тренированных мышц, движимых инстинктом и любовью, остановить было невозможно. Охранник на входе успел только открыть рот, когда серая тень пролетела мимо него, едва не сбив с ног каталку с какой-то бабушкой.
— Собака! Бешеная собака в отделении! — заорал кто-то.
Рейн не обращал внимания на крики. Он знал, куда идти. Его вел нос. Сквозь запахи спирта, крови, грязного белья он чувствовал тот единственный запах, который имел значение. Он пронесся по коридору, распугивая медсестер, и сходу ударил лапами в матовые распашные двери с табличкой «Реанимация. Вход воспрещен». Двери реанимации распахнулись с грохотом, будто их вышибло взрывной волной. В стерильную тишину, нарушаемую лишь писком приборов и отрывистыми командами Анны Сергеевны, ворвался хаос. Огромная серая овчарка влетела в бокс, поскользнувшись когтями на кафеле, но тут же восстановив равновесие.
— Что за черт? — анестезиолог отшатнулся, едва не выронив ларингоскоп. — Охрана, уберите зверя!
Рейн не бросился кусать. Он проигнорировал людей в халатах, которые в ужасе жались к стенам. Он видел только тело на столе. Тело, которое уже почти не пахло жизнью.
— Назад! — Анна Сергеевна схватила металлическую стойку капельницы, выставив ее перед собой как копье. — Вон отсюда!
Но Рейн уже был у стола. Он встал на задние лапы, передними упершись в край каталки. Его морда оказалась на уровне лица Ковалева. Пес заскулил. Тонко, пронзительно. Почти по-человечески. В дверях появились охранник и запыхавшийся Пашка.
— Не стрелять! — заорал Пашка, видя, как охранник тянется к дубинке. — Это служебная собака. Не трогайте, он не укусит!
— Убери его немедленно! — кричала Анна Сергеевна. — У нас остановка сердца. Мы теряем пациента!
Пашка рванулся к собаке, схватил за ошейник, попытался оттащить. Рейн уперся всеми четырьмя лапами. Он рычал, но не на Пашку, а на саму смерть. Он вырвался, клацнув зубами в сантиметре от руки напарника, и сделал то, что должен был. Он схватил зубами свисающий край неразрезанного левого рукава форменной рубашки Ковалева. Ткань затрещала. Рейн рванул головой, раздирая материю. Потом начал неистово вылизывать обнажившееся запястье, тыкаясь носом в распухшую синюшную кожу.
— Что он делает? — замерла медсестра.
Анна Сергеевна на секунду опустила стойку. Ее профессиональный взгляд зацепился за то, на что указывал пес. Там, где шершавый язык собаки касался кожи, виднелся чудовищный отек. Рука была похожа на бревно. Но главное — в центре этого багрово-черного пятна отчетливо проступали две глубокие точки, из которых сочилась сукровица. Вокруг них кожа уже начала отмирать, превращаясь в черную корку некроза.
— Стоп! — крикнула Анна Сергеевна так, что все замерли. — Не трогать собаку!
Она подскочила к столу, оттолкнув анестезиолога. Схватила руку Ковалева, поднесла к лампе.
— Ах ты ж...! — прошептала она, и в ее голосе впервые за ночь прозвучал страх. — Это не сердце. Это токсикоз. Укус! Змея, паук.
— Мы были в «Шанхае», на свалке. Там частный сектор, хлам, — выдохнул Пашка, который все еще держал Рейна за ошейник. — Мог кто угодно укусить. Он жаловался на руку, думал — гвоздь.
— Гвоздь! — Анна Сергеевна уже орала. — Это гемотоксин! У него кровь сворачивается прямо в венах! Адреналин отставить! Гепарин! Преднизолон! Двойную дозу! Струйно! Сыворотку «Антигадюка» и поливалентную! Срочно из токсикологии тащите! Живо!
Врачи забегали. Кардинально сменился протокол реанимации. Теперь они боролись не с призраком инфаркта, а с конкретным врагом — ядом, который убивал клетки. Рейн, почувствовав смену настроения людей, перестал рычать. Он опустился на пол рядом со столом, положил голову на тапок Анны Сергеевны и тяжело, устало вздохнул. Он сделал свою работу. Теперь очередь людей.
Борьба продолжалась еще час. Вводили сыворотки, капали плазму, запускали почки, которые начали отказывать. Я не помню этого. Я помню только, как темнота начала отступать. Сначала появился звук — ритмичный, успокаивающий писк монитора. Потом ощущение тепла в левой руке, которая горела, но уже не тем мертвым холодом, а огнем воспаления. Я открыл глаза. Потолок был белый, в трещинах. На одной из трещин сидела муха. Обычная, живая муха. Я смотрел на нее и думал, что это самое прекрасное создание на свете.
— Проснулся.
Голос был женским, хрипловатым от усталости. Я скосил глаза. Рядом с кроватью сидела женщина в белом халате, с растрепанной прической и сигаретой в руке. Она не курила, просто держала незажженную, крутя в пальцах.
— А на полу?
Прямо у изголовья спал Рейн. Он дергал лапами во сне, тихонько поскуливая.
— Где я? — прошептал я. Горло саднило от трубки.
— На этом свете, майор, — усмехнулась Анна Сергеевна. — Хотя виза на тот свет у вас уже была проштампована. Скажите спасибо вашему лохматому ангелу.
Я попытался пошевелить рукой. Левая была забинтована, из нее торчали трубки капельниц.
— Что это было?
— Эксперты говорят, какая-то тропическая гадость. Гадюка Никольского или что-то из экзотики. Если бы не пес, мы бы лечили инфаркт, пока вы бы окончательно не остыли. Он нам буквально пальцем показал, куда смотреть.
В палату заглянул Пашка. Лицо серое, под глазами круги до ушей.
— Живой! Андрей Михалыч!
Рейн проснулся мгновенно. Вскочил, положил передние лапы на край кровати, заглядывая мне в лицо. Он обнюхал меня всего, от макушки до забинтованной руки. Убедился, что запах смерти ушел, сменившись запахом лекарств и жизни. И лизнул меня в нос. Мокро, шершаво.
— Привет, бродяга! — Я зарылся пальцами здоровой руки в его жесткую шерсть. Из глаз сами собой покатились слезы. Я не плакал лет двадцать, даже когда отец умер. А тут прорвало.
— Нарушаем санитарный режим, — проворчала Анна Сергеевна, но выгонять никого не стала. — Ладно, пять минут вам. Синицын, иди оформи пропуск на собаку. Скажи главврачу, что это терапевтическое средство.
Пашка убежал. Мы остались втроем. Я, врач и Рейн.
— Знаете, майор, — сказала она, глядя в окно, где уже вставало бледное зимнее солнце. — Я двадцать лет в реанимации. Видела всякое. Но такое... Люди предают. Родственники отказываются от парализованных. Жены уходят от больных мужей. А этот... он ведь двери выбил, охрану раскидал. Он за вас душу был готов отдать.
Я смотрел на Рейна, который положил тяжелую голову мне на грудь и снова задремал, не разжимая век.
— Мы с ним одной крови, доктор, — хрипло сказал я. — Русской, собачьей крови.
Эпилог. Снег. Через две недели меня выписали. Рука еще плохо слушалась, требовалась реабилитация, но жить буду. Врачи сказали, что я родился в рубашке. Я-то знал, что родился я в обычной пеленке. А вторую жизнь мне подарил пес. Мы вышли из больничных ворот. Шел первый настоящий снег. Крупный, пушистый, скрывающий всю грязь и серость города. Пашка подогнал мою Весту.
— Домой, Андрей Михайлович!
— Домой, Паша!
Рейн запрыгнул на заднее сиденье, я сел вперед. Посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида. Седины прибавилось, морщины стали глубже, но в глазах исчезла та тоскливая пустота, которая была там последние годы. Я обернулся. Рейн сидел смирно, глядя на падающий снег.
— Знаешь, — сказал я ему, — купим мы тебе сегодня мясо. Настоящую вырезку. Хватит сухариков.
Он посмотрел на меня, и мне показалось, что он подмигнул. Машина тронулась, оставляя за собой следы на чистом снегу. Впереди была долгая зима, служба, нервы, отчеты и одинокие вечера. Но теперь я знал точно: я не один. И пока рядом бьется это верное собачье сердце, никакой яд, никакая система и никакая смерть нас не возьмет.