Зимой 1746–1747 годов немолодая женщина с тугим свёртком в руках вышла из дверей гостиницы «Сен-Кантен» на улице Кордье. Она шла быстро, не оглядываясь.
Свёрток был живой. На полотняной пелёнке кто-то нацарапал шифр, несколько букв и цифр, по которым, может быть, когда-нибудь удастся отыскать ребёнка. Дубликат шифра остался у отца, которому на тот момент было тридцать четыре года, он был нищ и честолюбив, и звали его Жан-Жак Руссо.
Через шестнадцать лет этот человек напишет книгу, которая перевернёт всю европейскую педагогику. А этого ребёнка он больше никогда не увидит.
Читатель, вероятно, привык к тому, что знаменитые люди оказываются непростыми при ближайшем рассмотрении. Но случай Руссо стоит особняком, ибо он-то как раз учил всех, как надо любить детей.
Годом ранее, в 1745-м году, бездомный женевец Руссо остановился в той же гостинице на левом берегу Сены. За столом прислуживала девушка двадцати четырёх лет, Тереза Левассёр, прачка и горничная, старшая из шестнадцати детей разорившегося чиновника Монетного двора в Орлеане.
Она содержала мать, мать содержала отца, а отец уже давно не содержал никого.
Руссо потом описал эту сцену в «Исповеди»: «Я объявил ей, что никогда её не брошу».
Тереза опустила глаза. Она верила, и он, вероятно, себе верил. Действительно, слово сдержал, а вот на счет детей...
Первенца отнесли в приют для подкидышей, учреждение, основанное святым Венсаном де Полем ещё в 1638 году. Младенцев принимали анонимно, никто не знал ни имени, ни фамилии. Родители оставляли свёрток у входа, монахиня забирала его внутрь, и на этом история официально заканчивалась.
Только метка на пелёнке, если родители её оставляли, давала крошечную надежду когда-нибудь найти своего. (Через несколько десятилетий эту процедуру механизируют: в стене приюта появится вращающееся «колесо», чтобы мать могла не видеть монахиню, а монахиня — мать. В 1746-м всё решалось проще.)
Руссо метку оставил. На этом его отцовство и закончилось.
Дальше это выглядело как конвейер. Через год в тот же приют отнесли второго. В 1748-м третьего, потом четвёртого в 1751-м и пятого в 1752-м. Пять младенцев за шесть лет. Руссо потом признался, что не записал ни дат рождения, ни даже пола своих детей.
Тереза отдавать не хотела. По словам самого Руссо, идею подсказали сотрапезники.
«Обычай страны», - пожал плечами один из них, макая хлеб в соус.
«Порядочные люди так делают», - поддержал другой.
Руссо кивнул. Мать Терезы, которая «боялась неудобства от ребёнка», помогла уговорить дочь. Тереза сопротивлялась, но мать и любовник оказались сильнее. А Руссо потом написал об этом с такой откровенностью, что даже как то неловко. Он сожалел о случившемся, но сожалел красиво.
Что ждало детей в приюте?
По данным Шарля Леклерка де Монлино, в 1772–1788 годах парижский приют принял 105 500 детей. Из них до взросления дотянули лишь 14 430, то есть менее четырнадцати из ста. За последние шесть месяцев 1781 года из 2964 принятых младенцев до восьмого дня рождения добрались лишь 213 (семь процентов!). Две трети не переживали первого года, потому что сказывались нехватка ухода, теснота и холод палат.
Тех, кого палаты щадили, отправляли к деревенским кормилицам; детей, рождённых от больных матерей, к груди не допускали, кормили из рожка, и шансов у них почти не оставалось.
Останься дети дома, двое или трое из пятерых имели бы шанс дожить до зрелости (из тысячи рождённых во Франции к 1750 году до зрелых лет добиралось 600–700). В приюте таких шансов почти не оставалось.
Руссо, человек неглупый, мог это понимать. Но он ни разу не зашёл в приют, даже посмотреть.
Как заметил один историк, Руссо «подозрительно не интересовался учреждением, которому доверил всех своих детей», и, вероятно, не хотел знать подробностей, потому что подробности сделали бы невозможным то, что он уже сделал.
А за его письменным столом в это время рождалось кое-что другое. В мае 1762 года Руссо выпустил «Эмиль, или О воспитании», трактат, перевернувший всю европейскую педагогику. Растения создаёт обработка, а людей воспитание, писал он. Не заставляйте ребёнка зубрить, позвольте ему открывать мир самому.
Мать обязана кормить грудью сама, без чужих нянек и кормилиц. И вот та фраза, от которой делается совсем неловко.
«Кто не растит своих детей, тот будет долго проливать горькие слёзы и никогда себя не утешит».
Он это написал. Он, автор пяти безымянных свёртков в приюте на острове Сите.
Руссо всерьёз рассматривал возможность признаться прямо в предисловии к «Эмилю». Сесть и написать, что он, сочинитель самой гуманной книги о детях, собственных бросил. Но передумал, решил, видимо, что это испортит продажи.
Шестнадцать лет тайна оставалась тайной. Знали немногие - друг Дидро, знакомый Гримм, покровительница мадам д'Эпине. В 1761 году, решив, что умирает (а Руссо вообще часто так решал), он написал письмо герцогине де Люксембург. Признался в «последней тайне» и попросил разыскать хотя бы первенца по шифру на пелёнке.
«Я умираю, не имея возможности это исправить, к великому сожалению и моему, и матери», - признался он герцогине.
Герцогиня отправила людей. Люди вернулись ни с чем. Руссо, узнав об этом, махнул рукой.
«Тереза не годится в матери», - написал он, да и «не хочу покинуть этот мир, оставив её одну с детьми на руках».
Искать перестали.
В декабре 1764 года тайна Руссо вышла на поверхность. Восьмистраничный памфлет без подписи, озаглавленный «Чувство граждан» (Sentiment des citoyens), разлетелся по Женеве.
Автором был Вольтер, хотя он в этом никогда не признался. Писал о Руссо с таким ядом, которому позавидовал бы любой парижский аптекарь. В памфлете говорилось о ряженом шарлатане, который таскает из деревни в деревню несчастную женщину, доведя до беды её мать, а младенцев бросает на пороге сиротского дома. Руссо был раздавлен, но обвинил в авторстве женевского пастора Жакоба Верна. Вольтер потирал руки.
Книгу «Эмиль», к слову, публично сожгли в Париже 11 июня 1762 года по приговору парламента. Сожгли и в Женеве. Но за раздел о религии, не за детей, потому что про детей тогда ещё не знали.
В 1768 году, через двадцать три года совместной жизни, Руссо наконец женился на Терезе. В «Исповеди», которую он дописывал в деревенском доме под Греноблем, он признался, что сожалеет обо всём.
О чувствах Терезы мы знаем мало, мемуаров она не оставила. Руссо в девятой книге «Исповеди» сообщил, что «с первого дня знакомства до сей минуты не испытывал к ней ни малейшего проблеска любви» и что его потребности «были чисто плотскими и не имели отношения к ней как к личности».
При этом он называл её «хозяйкой» и утверждал, что именно с нею обрёл «нравственное существо». Современники замечали, что Руссо не расставался с двумя спутниками - Терезой и любимым псом Султаном; Фридрих Гримм язвил, что философ всегда возит с собой кого-то, кто не даёт ему покоя.
Руссо не стало 2 июля 1778 года. Тереза унаследовала рукописи и гонорары, а через год вышла за лакея Жан-Анри Байи. Жила тихо, её не стало в 1801-м.
В 1794 году Руссо перенесли в Пантеон как национального героя. О нём говорили ораторы революции, его цитировали якобинцы, «Эмиль» лёг в фундамент новой системы народного образования. А пятеро детей остались номерами в приютской книге, без имён и без памяти. Отец, которого боготворили за трактат о воспитании, так и не узнал, кого потерял — мальчиков или девочек.
Руссо оправдывался бедностью: мол, у детей в приюте шансов больше. Вы ему верите или это был обычный эгоизм? Напишите в комментариях.