Аделина знала, что она красивее всех девчонок в классе, да и во всей параллели третьих классов тоже. Большие серо-зеленые глаза, обрамленные пушистыми черными ресницами, смотрели на мир с таким невинным выражением, что любая учительница сразу же проникалась доверием. А копна густых каштановых волос, которые вились крупными локонами, делала её похожей на дорогую куклу из магазина игрушек. Аделина это уже понимала и пользовалась своей внешностью без зазрения совести, когда нужно было выпросить хорошую оценку или отвертеться от наказания.
Но была одна вещь, которую вся её красота не могла исправить, — родители почему-то обожали её младшего брата Ромку так, как её никогда не любили. И это бесило девочку до скрежета зубовного, до горячих слез в подушку по ночам.
Правда заключалась в том, что никакие они ей не родители, а Рома не родной брат. Настоящая мать Аделины, Татьяна, была старшей сестрой того человека, которого девочка сейчас называла папой. Татьяна пила по-черному, не просыхала неделями, и закончила свою жизнь в какой-то вонючей хате вместе с такими же алкоголиками. Угорели во время пожара, когда кто-то заснул с непотушенной сигаретой.
Родной дядя Игорь, скрепя сердце, забрал четырехлетнюю племянницу к себе. Они с женой Лидией долго совещались за закрытой дверью, кричали друг на друга, и Аделина, даже будучи маленькой, запомнила, как Лидия орала: «Да на кой черт нам этот обуза? Своих проблем мало?» Но Игорь настоял. Неудобно перед соседями и на работе, если сдаст ребенка в детдом. Люди осудят. Так Аделина оказалась в новой семье, где почти сразу после ее появления родился долгожданный Ромка — их собственный, кровный, выстраданный.
С первых же дней девочка поняла, что ее здесь терпят, а не любят. Она быстро научилась называть Игоря папой, а Лидию мамой, но внутри у нее будто завелся червяк, который грыз и грыз. Потому что Ромку эта женщина обожала.
Ромку она тискала, целовала в пухлые щеки, укачивала по ночам. А когда Аделина, будучи уже пятилетней, подходила к Лидии и тянула руки, та вечно находила причины отмахнуться: «Отстань, я устала», «Не сейчас, у Ромы животик болит», «Иди поиграй в своей комнате».
Девочка не понимала, что Лидия чувствует ее темную сторону. Ту самую, что просыпалась каждый раз, когда Аделина смотрела на Рому. С каждым годом ненависть к брату становилась все острее.
В свои девять лет Аделина была уже опытным манипулятором. Она могла при всех улыбнуться такой сладкой улыбкой, что бабушки во дворе ахали: «Какая лапочка!» — а через минуту, оставшись с Ромкой наедине, больно щипала его или толкала так, что мальчишка летел на пол. Однажды она насыпала соль в его кашу, а когда тот заплакал, сказала Лидии, что это он сам. И Лидия почему-то поверила. Или сделала вид, что поверила, потому что не хотела разбираться.
— Ты чего ревешь, Рома? Зачем брал солонку? — бросила женщина, вытирая руки о полотенце.
— Не я! — всхлипывал Ромка, размазывая слезы по щекам. — Это Аделина! Она специально!
— Да замолчи ты уже, — прошипела Аделина ему на ухо, когда мать отвернулась. — Еще слово скажешь — твою крякушку в мусоропровод спущу.
Ромка тут же замолчал, потому что его любимая игрушка — резиновая уточка, которая дурацки крякала, когда её сжимали, — была для него святыней. Аделина это знала и пользовалась.
Но самое страшное было не в этих мелких пакостях. Самое страшное то, что девочка получала искреннее удовольствие от его слез. Когда Ромка плакал, она чувствовала внутри себя что-то теплое, какое-то щемящее удовлетворение. «Поделом тебе, мамкин любимчик», — думала она, глядя, как братишка пытается привлечь внимание матери.
А ведь Аделина сама отчаянно хотела этого же внимания. По ночам, когда в квартире все затихало, она представляла, как Лидия сажает ее к себе на колени, гладит по волосам и шепчет ласковые слова, как Роме. Но наяву стоило девочке прижаться к женщине, обнять её за талию, как та тут же напрягалась, говорила: «Аделин, мне нужно на кухню», «Аделин, отцепись, жарко», — и выскальзывала. Лидия хорошо видела, с какой неприязнью ее приемная дочь смотрит на Рому Тот же взгляд, которым пьяная Татьяна смотрела перед тем, как закатить скандал. Материнский инстинкт не обманешь: женщина чувствовала исходящую от девочки угрозу своему родному сыну.
Игорь, грузный молчаливый мужчина, работал на заводе и появлялся дома только к вечеру. Он не вмешивался в женские дела, а когда Аделина жаловалась на несправедливость, он отмахивался: «Сама виновата, веди себя хорошо». Что значит «хорошо» — никто не объяснял.
— Пап, а почему мама никогда меня не целует? — спросила как-то Аделина, когда отец сидел перед телевизором.
— Чего? — Игорь скосил на нее глаза. — Не выдумывай. Иди уроки делай.
— Да правда! Она Ромку целует каждые пять минут, а меня ни разу. Я что, хуже?
— Ты старшая, — буркнул мужчина и отвернулся к экрану, где показывали какой-то боевик. — Не ной.
Аделина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Старшая», значит. Почему старшая должна быть обделена? Почему?
Она смотрела на свои пальцы, на тонкие царапины от ногтей, и в голове рождалась одна и та же мысль: «Если бы Ромки не было... если бы его вообще не существовало... тогда бы вся любовь досталась мне».
Это желание становилось тем сильнее, чем больше Аделина видела, как Лидия сюсюкает с сыном.
У мальчика с рождения была астма — тяжелая, приступообразная. Он мог задохнуться в любой момент, если вовремя не сделать ингаляцию. Специальный баллончик всегда лежал у него в кармане, а запасной у матери на поясе в сумочке. Рома научился пользоваться им самостоятельно чуть ли не с трех лет, но иногда приступы накатывали так внезапно, что он не успевал даже руку протянуть.
И вот однажды это случилось.
Был обычный ноябрьский вечер. За окном моросил противный дождь, в квартире горел свет. Лидия сидела в зале за компьютером. Она работала удаленно, корректором текстов. Рома с Аделиной остались в детской комнате вдвоем.
Они не ссорились в тот вечер. Наоборот, даже играли в какую-то настольную игру, ходили по клеточкам фишками. Ромка, худенький, бледный мальчишка с вечно приоткрытым ртом, смеялся, когда его фишка попадала на клетку с призом. Аделина изображала веселую сестру, но, как всегда, притворялась. «Чего ты радуешься, астматик фигов?» — думала она, машинально передвигая свою фишку.
А потом Рома уронил стакан с соком. Просто задел локтем на столе, и сок полился на пол, на карту, на фишки. Мальчик засуетился, хотел вытереть, вскочил. Поскользнулся на мокром линолеуме и рухнул всей своей массой на пол. При этом ударился грудью об угол стола.
— Ой, блин, — выдохнул он, пытаясь встать.
Но вместо того чтобы подняться, он вдруг схватился за горло. Его глаза расширились, лицо побледнело, и он страшно засипел, как будто внутри у него застрял какой-то зверек и бился в агонии.
— Что, приступ? — Аделина равнодушно смотрела на брата, сложив руки на груди. — Где твой ингалятор?
— Я... я не знаю... — прохрипел Ромка, хватая ртом воздух. — Он... был... в кармане...
Он похлопал себя по штанам, карманы были пусты. Запасной ингалятор всегда лежал у Лидии в сумочке, но мать была в наушниках в соседней комнате, дверь была прикрыта, и она ничего не слышала.
— Так ищи, — холодно сказала Аделина. — Чего на меня смотришь?
Ромка попытался встать на четвереньки, но дыхание перехватило окончательно, и он повалился на бок, судорожно царапая пальцами пол. Его губы начали синеть, сначала по краям, потом полностью, а лицо приобрело какой-то землистый оттенок. Хрипы стали чаще, но слабее, как будто воздух выходил из него со свистом, а обратно не заходил.
Аделина стояла и смотрела.
В голове у нее было удивительно спокойно. Даже не спокойно, а радостно. Вот оно, то, о чем она думала столько ночей подряд, сбывается прямо сейчас. Она ничего не делает, просто стоит. И Ромка умирает сам. По собственной глупости — потерял ингалятор. А она тут при чем? Она всего лишь не кричит.
— Вот так, Ромочка, — прошептала девочка, наклоняясь к нему. — Давай-давай, дыши глубже. Ой, не получается? Жалко.
Мальчик уже не мог ответить. Он лежал на боку, поджав колени к животу, и его рука судорожно вцепилась в ворс ковра. Глаза были открыты, полные ужаса и мольбы, и эта мольба была обращена к сестре. Он ей верил. Он думал, что она сейчас позовет маму. Он был наивным маленьким идиотом.
Аделина выпрямилась и отошла к окну. «Не мешай процессу», — сказала она себе. Сейчас он задохнется, она выждет пару минут, потом выйдет на кухню, сделает вид, что пила воду, и потом как бы невзначай обнаружит тело. Или крикнет маму, но уже бесполезно. А потом начнется паника, похороны, они с папой и мамой будут горевать, но горевать они будут по-разному. Лидия, может быть, сойдет с ума от горя, и тогда она, Аделина, станет той, кто будет утешать. Кто принесет чай, кто обнимет. И тогда Лидия наконец посмотрит на нее любящим взглядом.
Картинка в голове прорисовалась до мельчайших деталей: вот могилка на кладбище, вот все в черном, вот папа гладит ее по голове и говорит: «Ты у нас теперь одна осталась». Вот мама плачет у нее на плече, а она, Аделина, гладит её по волосам и шепчет: «Все будет хорошо, мамочка».
Но что-то пошло не так.
Аделина представила комнату Ромки после его смерти. Его игрушки, сложенные на полках. Его кровать с дурацким одеялом в машинках. Его красивую форму, которая висела в шкафу. Через полгода Рома должен был пойти на подготовку к школе, и Лидия купила ему костюмчик на вырост и белые рубашечки, а еще ранец с динозавриком.
И никто не наденет этот ранец. Никто не сядет за парту, не напишет первое в жизни корявое слово «мама». Никто не зальется своим дурацким смехом, когда щекочешь его под ребра. Никто не будет по утрам кричать: «Аделин, где моя крякушка?» Никто не будет прибегать к ней в комнату с дурацкими вопросами: «А почему небо голубое? А собаки не умеют разговаривать? А ты меня любишь?»
И вдруг, совершенно некстати, в голову полезло воспоминание. Месяц назад они ходили в зоопарк всей семьей — мама, папа, Ромка и она. Мама тогда была в хорошем настроении, купила обоим детям по сахарной вате. Рома бегал от вольера к вольеру, тыкал пальцем в стекло и орал на весь зоопарк: «Мама, смотри, лев! Мама, а почему он рычит? Мама, а он нас съест?» И в глазах у него было столько восторга, что Аделина тогда закатила глаза: «Нашел чему радоваться, толстые крысы за стеклом».
А потом Ромка подошел к ней и взял за руку — просто так, без причины. И сказал: «Аделин, а у жирафа очень длинная шея, да? А ты мне потом расскажешь, как они спят?» И она тогда снисходительно пожала плечами и сказала: «Отвали, мелочь». Но он не отвалил, он держал ее за руку и тащил к следующему вольеру, и его ладошка была маленькой, теплой и немного липкой от сахарной ваты.
«И это больше никогда не повторится», — вдруг отчетливо поняла Аделина. — «Никогда. Ромка умрет. И его маленькой теплой ладошки больше не будет. Никто не будет дергать меня за рукав и кричать: "Аделин, смотри, смотри!"»
Девочка почувствовала, как что-то сжалось у нее в груди. Не так, как обычно, когда она злилась или обижалась, а по-другому.
Она посмотрела на Ромку, который лежал на полу. Он уже почти не двигался, его глаза закатились, и из горла вырывались не хрипы, а какие-то булькающие звуки. Еще минута — и всё.
— Вот если бы его не было вообще... — прошептала Аделина, и вдруг осознала, что эти слова звучат сейчас совершенно по-другому. Не как «я этого хочу», а как «Боже мой, что я наделала».
Она представила утро завтрашнего дня. Как она выходит из своей комнаты, а Ромки нет. В коридоре стоит его кроссовки с миньонами, которые он выпросил у мамы на день рождения. А хозяина кроссовок нет. Его любимая крякающая уточка лежит на полке, но никто больше не будет ее сжимать, чтобы разбудить всю квартиру дурацким звуком. В холодильнике стоит его йогурт с клубникой — он пил только клубничный, других не признавал. А пить его будет некому.
И вдруг Аделина поняла, что она не хочет этого. Она не хочет тишины в квартире. Она не хочет, чтобы игрушки ждали хозяина, который не придет. Она не хочет смотреть на пустую кровать с одеялом в машинках.
«Что же я делаю? — закричало что-то у нее внутри. — Это же мой брат! Он же маленький! Он же ничего плохого мне не сделал! Он просто родился, он не виноват, что его любят больше!»
Но разве он просил, чтобы его любили больше? Разве он сам выбирал, чьим сыном родиться? Он просто был. Неловкий, бледный, вечно чихающий и кашляющий. Её единственный брат, который, несмотря на все её щипки и толчки, все равно считал её своей сестрой и тянулся к ней, как тянутся к солнцу глупые одуванчики.
И Аделина закричала.
Она закричала так громко, как только могла. Даже голос сорвался на какой-то петушиный фальцет:
— МАМА! МАМА, ИДИ СЮДА! РОМКЕ ПЛОХО! МАМА, БЫСТРЕЕ, ОН ЗАДЫХАЕТСЯ!
Она метнулась к брату, упала на колени рядом с ним и схватила его за холодную, синеватую руку.
— Ромка, не смей умирать, слышишь? Не смей! — заорала она ему прямо в лицо. — Дыши, дурак, дыши!
В коридоре загрохотали шаги. Лидия неслась, путаясь в халате. Она влетела в комнату, одним движением выхватила запасной ингалятор, и уже через две секунды вставила его в рот сыну, нажала на клапан.
— Рома, сыночек, давай, давай, вдыхай, — причитала она дрожащим голосом. — Вдыхай, миленький, ну пожалуйста.
Ромка судорожно втянул воздух вместе с лекарством, потом еще раз, еще. Хрипы начали стихать, цвет лица постепенно возвращался — от синюшно-землистого к просто бледному. Он закашлялся, задышал чаще, и наконец открыл глаза.
— Мам... — прошептал он. — Я испугался.
— Тихо, тихо, — Лидия прижала его к себе и зарыдала. — Все хорошо, я здесь, я никуда не уйду.
Аделина сидела рядом на коленях и смотрела на них. Её руки тряслись, по щекам текли слезы. Она и не заметила, когда начала плакать. Внутри бушевало что-то невероятное — облегчение, страх, стыд, любовь, все смешалось в один огромный ком, который душил её.
Лидия подняла голову и посмотрела на девочку. В её взгляде не было обычной холодности или напряжения.
— Аделин, — сказала она тихо. — Ты его спасла.
— Я... я не знала, где ингалятор, — всхлипнула девочка. — Он свой потерял, я... я не знала, что делать...
— Ты позвала меня, — Лидия протянула руку и взяла Аделину за плечо. — Ты не растерялась. Спасибо тебе, дочка.
Слово «дочка» прозвучало так естественно, как будто Лидия всю жизнь называла её так. Аделина всхлипнула и бросилась к матери, уткнулась лицом ей в плечо, и в этот раз женщина не отстранилась, не нашла срочных дел. Она левой рукой прижимала к себе Рому, а правой обнимала Аделину, и все они трое сидели на полу в луже пролитого сока, вперемешку с фишками от настольной игры.
Вечером, когда Рому уложили в постель, Лидия подошла к комнате Аделины. Девочка сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Она все еще не могла прийти в себя. Перед глазами стояло синее лицо брата, его расширенные от ужаса глаза.
— Аделин, — Лидия присела на край кровати. — Поговори со мной.
— Мам, я... я плохая, — выдохнула девочка, и слезы снова потекли по щекам. — Я хотела... я подумала... если он умрет, то вы меня будете любить... Я такая плохая, мама, я монстр!
Лидия побледнела, но не отшатнулась. Она тяжело вздохнула, помолчала, а потом сказала:
— Знаешь, Аделин, я ведь все видела. Я знала, как ты к нему относишься. И я... я боялась тебя. Боялась приблизить, потому что думала, что ты можешь сделать ему больно. Но сегодня ты не сделала. Ты спасла его. И это главное.
— Но я же сначала не хотела! — выкрикнула Аделина, разрыдалась по-детски, взахлеб. — Я стояла и смотрела, как он задыхается, и думала — пусть! Пусть умирает! И только потом... потом я представила, что его нет, и мне стало так страшно, так страшно, мама!
Лидия обняла её, крепко, как никогда раньше. И погладила по голове.
— Детские мысли бывают страшными, — сказала она тихо. — Ты не виновата, что ты так думала. Виновата ты была бы, если бы не позвала меня. А ты позвала. Ты выбрала добро, Аделин. И я... я прошу у тебя прощения, что не замечала, как тебе плохо. Что отталкивала тебя. Я тоже виновата. Давай попробуем начать сначала? По-настоящему?
Аделина подняла заплаканное лицо и посмотрела на женщину.
— Ты будешь меня любить? — спросила она шепотом, как спрашивают о чем-то невероятно важном, от чего зависит вся жизнь.
— Я уже люблю, — ответила Лидия. — Просто боялась это показать. А теперь не буду.
Она поцеловала девочку в лоб, потом в обе щеки, потом еще раз в лоб. Так же, как целовала Рому перед сном. И Аделина вдруг почувствовала, как ледяной ком внутри нее исчез окончательно, как будто его и не было. А на его месте распускалось что-то теплое, большое и пугающе-незнакомое. То, что заставило её улыбнуться сквозь слезы.
Через полчаса, когда Лидия ушла, дверь тихо скрипнула, и в комнату просунулась взлохмаченная голова Ромки.
— Аделин, — позвал он шепотом. — Ты спишь?
— Нет, — она села на кровати. — Тебе чего?
Мальчик подбежал к ней, забрался на кровать и ткнулся носом в её плечо, совсем как тогда в зоопарке.
— Ты меня спасла, да? — спросил он. — Мама сказала, что ты кричала. А я думал, что ты меня не любишь.
Аделина помолчала секунду, обняла его за худенькие плечи и ответила:
— Иди ты, мелкий. Люблю, конечно. Только уточку свою крякающую убери подальше, а то я ее все-таки в мусоропровод спущу.
Ромка хихикнул и прижался к ней еще крепче. И в этой маленькой комнате, где всего час назад было так близко настоящее горе, стало вдруг тепло и спокойно.
С того дня Аделина изменилась. Не сразу, не в один миг — но каждый день что-то в ней перестраивалось, укладывалось по-новому. Она перестала щипать Ромку, перестала портить его игрушки. А однажды, когда Лидия в очередной раз сидела за компьютером, Аделина подошла, положила голову ей на колени и сказала:
— Мам, поиграй с моими волосами, как с Ромкиными.
Лидия, не снимая наушников, улыбнулась. Посадила девочку к себе на колени и стала перебирать её густые каштановые локоны. И никто из них не сказал ни слова — потому что никакие слова уже были не нужны.