Глоток воды из колодца обжёг горло не свежестью, а солью. Рыцарь Рено де Куртене выплюнул солёную жижу, но жажда была сильнее отвращения. Он пил снова, и соль царапала нёбо, оседала на языке, пробиралась в желудок, как расплавленный свинец. Вокруг него другие крестоносцы — двадцать три человека, остатки отряда, заблудившегося в пустыне неделю назад, — тоже пили. Кто-то давился, кто-то плакал, кто-то смеялся, потому что вода была солёной, но это была вода.
Колодец был сложен из древних, выветренных камней, покрытых лишайником, которого не могло быть в пустыне. Над ним не было ни таблички, ни креста, только полустёртая надпись на языке, которого Рено не знал. Он не спросил, откуда здесь колодец. Он просто пил.
На закате начались видения.
Рено увидел себя со стороны. Он сидел на песке, прислонившись к камню, и его губы были белыми от соли. Вокруг него люди бредили, говорили на языках, которых не знали. Сержант Готье твердил: «Мы умерли. Умерли вчера, когда сбились с пути. Это чистилище. Мы должны очиститься». Рено хотел возразить, но из горла вырвался только хрип. Соль разъедала связки.
— Это вода, — сказал он наконец. — Просто вода.
— Посмотри на свои руки, — ответил Готье.
Рено посмотрел. Кожа на ладонях была серой, почти прозрачной. Сквозь неё проступали вены, но кровь в них не текла — пульсировала чёрная, маслянистая жидкость, похожая на ту, что осталась на дне колодца.
— Мы выпили смерть, — прошептал брат Жан, молодой прецептор. — Эта вода — не для живых.
Видения усилились. Рено увидел, как его тело лежит на песке, а над ним кружат стервятники. Он увидел, как его душа отделяется от плоти, но не уходит — застревает между небом и землёй, потому что грехи слишком тяжёлые. Он увидел Иерусалим, который светился вдалеке, но не мог до него дойти, потому что его ноги были сломаны.
— Это не видения, — сказал Готье. — Это память. Мы уже умерли. Вчера, когда упал последний верблюд. Мы шли пешком, у нас не было воды. Мы умерли от жажды. А этот колодец — это ловушка. Он даёт нам вкус смерти, чтобы мы знали.
— Зачем? — спросил Рено.
— Чтобы мы не мучились. Чистилище — это ожидание. Если мы убьём друг друга, мы ускорим переход. Наши грехи смоются кровью.
В ту же ночь началось убийство. Готье первым вонзил нож в грудь брата Жана. Тот упал, но не закричал — только улыбнулся, потому что из раны потекла не кровь, а соль. Белая, крупная, она сыпалась на песок, и ветер разносил её как снег.
— Видите? — сказал Готье. — Он уже был мёртв. Я просто освободил его.
Рено пытался остановить резню. Он закричал, приказал сложить оружие, но его голос тонул в шуме битвы. Крестоносцы, которые ещё минуту назад были братьями, рубили друг друга мечами, кололи копьями, душили голыми руками. Они не чувствовали боли — только облегчение.
Рено убил двоих, защищаясь. Его меч вошёл в плоть, и из ран высыпалась не кровь — соль. Он понял, что они все уже мертвы. Каждый глоток солёной воды превращал их в призраков, которые ещё не знали, что умерли.
К рассвету в живых остался только он. Двадцать два тела лежали на песке, и каждое было покрыто белым налётом, как крендель перед выпечкой. Рено стоял среди них, держа меч, и не чувствовал ничего — ни усталости, ни жажды, ни голода. Только соль во рту, которая не растворялась.
— Ты один, — сказал голос из колодца. — Ты не убивал. Ты не хотел. Поэтому ты остался. Иди в Иерусалим. Там тебя ждут.
— Кто? — спросил Рено.
— Те, кто увидит правду.
Рено шёл неделю. Он не ел, не пил, не спал. Его тело не требовало ничего, только ноги двигались автоматически, как заводные. Песок не обжигал ступни, солнце не жгло лицо. Он был тенью, которая забыла, что когда-то была человеком.
По пути он встречал караваны, путников, бедуинов. Никто на него не смотрел. Он проходил сквозь них, как сквозь дым. Однажды он попытался заговорить с торговцем, но тот не ответил — прошёл мимо, будто Рено не существовало.
— Я здесь! — крикнул он.
Никто не обернулся.
Он понял, что его не видят. Только слышат? Он топнул ногой по песку — следов не осталось. Он поднял руку — она была полупрозрачной. Сквозь ладонь просвечивало небо.
— Я призрак, — прошептал он.
— Ты тот, кто выпил соль, — ответил ветер. — Ты не умер и не жив. Ты — ошибка. Ты должен дойти до Иерусалима, чтобы обрести покой.
Он пошёл дальше. Иерусалим был близко. Стены уже виднелись на горизонте, и они не были золотыми — были серыми, как пепел. Он вошёл в город через Дамасские ворота, и никто из стражников не окликнул его, не преградил путь. Он был пустотой.
На улицах кипела жизнь. Торговцы кричали, дети бегали, старухи торговали пряностями. Но Рено проходил сквозь них, и ни один не обернулся. Только один человек — старый иерусалимский нищий, сидевший у стены Храмовой горы, — поднял голову и посмотрел ему в глаза.
— Ты пришёл, — сказал нищий. — Я ждал.
— Ты видишь меня?
— Вижу. Потому что я тоже выпил солёную воду. Много лет назад. Я тоже пришёл в Иерусалим. Я думал, что найду покой. Но покоя нет. Только пустота.
— Что мне делать?
— Ничего. Ты теперь такой, как я. Будешь бродить по городу, пока кто-нибудь не увидит тебя. А никто не увидит, потому что они живые. А мы — нет.
Рено посмотрел на свои руки. Сквозь них просвечивали камни мостовой. Он хотел заплакать, но слёз не было. Только соль.
Он прожил в Иерусалиме несколько лет. Или несколько минут — время потеряло смысл. Он ходил по улицам, заходил в церкви, сидел у Гроба Господня. Никто его не замечал. Иногда он пытался прикоснуться к людям, но рука проходила сквозь них, и они вздрагивали от холода, но не оборачивались.
Он стал легендой среди местных — «призрак крестоносца», который бродит по городу. Дети боялись его, но никогда не видели. Только чувствовали холодные сквозняки.
Однажды он увидел своего двойника. Молодого рыцаря в доспехах, такого же, каким был он сам, когда пил из колодца. Тот стоял на площади, смотрел на небо и плакал. Рено подошёл, но рыцарь не отреагировал.
— Ты тоже выпил солёную воду? — спросил Рено.
Никто не ответил.
Он понял, что этот рыцарь — не человек. Это он сам, каким был когда-то. Или его память, которая застыла в доспехах и бродит по городу, не зная, что умерла.
— Что с нами будет? — спросил он у нищего.
— Ничего, — ответил тот. — Мы будем здесь всегда. Когда умрёт последний человек, когда рухнут стены, когда пустыня поглотит город, мы останемся. Потому что соль не гниёт. Она только сохнет.
Через несколько лет (или веков) Рено перестал пытаться быть видимым. Он принял свою пустоту. Он носил доспехи, которые стали полупрозрачными, и меч, который не мог никого ранить. Он ходил по городу, и люди проходили сквозь него, не замечая. Он стал частью Иерусалима, его ветром, его пылью.
Однажды к нему пришёл мальчик. Маленький, лет десяти, с больными глазами. Он сидел у колодца во дворе мечети и плакал.
— Ты видишь меня? — спросил Рено.
Мальчик кивнул.
— Ты тоже выпил солёную воду?
— Нет, — ответил мальчик. — Я родился слепым. Но вижу тех, кто ушёл. Вы — как тени. Я вижу вас всех.
— Сколько нас?
— Много. Сотни. Все, кто пил из того колодца. Они бродят по городу, и никто их не видит, кроме меня.
Мальчик протянул руку. Рено взял её. Впервые за много лет он почувствовал тепло. Не своё — чужое.
— Проводи меня до дома, — попросил мальчик. — Я один.
Рено проводил. Он водил мальчика за руку по улицам, пока они не дошли до лачуги на окраине. Мальчик вошёл, и дверь закрылась. Рено остался снаружи.
Он больше не чувствовал холода. Только соль на губах.
Он понял, что не умрёт. Он будет жить вечно, призраком в доспехах, и водить слепых детей, потому что они единственные, кто может его видеть.
Он стал стражем Иерусалима. Не живым, не мёртвым — тем, кто помнит солёный колодец.
Говорят, что и сейчас, если встать ночью у Дамасских ворот, можно увидеть бледную фигуру в доспехах. Она не говорит, не двигается — просто стоит и смотрит на пустыню. Туда, где зарыт колодец. Туда, где вода убивает живых и рождает призраков.
Если ты увидишь его — не бойся. Он не причинит вреда. Он только спросит: «Ты тоже пил солёную воду?».
Никогда не отвечай «да».
Потому что тогда он возьмёт тебя за руку и поведёт. К колодцу. И ты выпьешь. И станешь таким же, как он.
Вечным.
Солёным.
Пустым.