Дед мой, Егор Кузьмич, был охотник. Настоящий, из тех, кто может прожить в тайге месяц с одним ружьем, солью да коробком спичек. И была у него привычка странная — перед дальней дорогой, уже зайдя в лес, он обязательно останавливался, снимал шапку и кланялся в ту сторону, куда шел. Потом крестился и говорил: «Ну, Хозяин, я с миром, и ты не шуми».
Я, пацан тогда, смеялся над ним. Думал, стариковские причуды, лешего задабривает. А дед только бороду поглаживал и говорил: «Придет время — поймешь».
Время пришло прошлой осенью. Решил я, уже взрослый дядька, пройти тем же маршрутом, где мы с ним лет двадцать назад соболя промышляли. Взял отпуск, нашел в чулане его старый рюкзак, зарядку для ружья — и вперед, за ностальгией. С собой, кроме снаряжения, прихватил фотик дорогой, зеркальный. Хотел рассветы в горах снять.
Три дня шел нормально. Ночевки в избушках, тишина, только ветер в кедрах. На четвертый день погода испортилась: небо свинцом налилось, ветер переменился, стал злым, пронизывающим. Я решил сократить путь через незнакомый распадок, чтобы быстрее выйти к зимовью.
Заблудился я не сразу. Сначала просто перестал узнавать места. Компас показывал одно, а глаза видели другое. Вокруг — бурелом, валежник, стволы замшелые. Я шел на звук ручья, думал, ручей выведет к реке. А вышел к скале.
Скала как скала, серая, в трещинах, из земли торчит. Сел я передохнуть, достал термос. И вдруг смотрю — на камне отпечаток. Не окаменелость какая, а будто свежий след огромной ладони. Пятерня, как у человека, но если растопырить мои пальцы — в два раза больше будет. И вокруг этой пятерни камень будто оплавился, стал стекловидным, черным.
Сердце у меня екнуло. «Ерунда, — думаю, — просто трещины так совпали». Но фотоаппарат сам собой в руки прыгнул. Навел резкость, щелкнул. И только кадр сделал — звук пропал.
Вот буквально: только что ветер шумел, ручей журчал — и раз! Тишина мертвая. Как ватой уши заложило. Воздух стал плотным, тяжелым, дышать трудно. Встал я, рюкзак на плечи накинул и пошел прочь от этого места, сам не зная куда, лишь бы подальше.
Часа два плутал, выдохся. Лес потихоньку звуки возвращал, стало легче. Вышел наконец на знакомую тропу, что к дедовой избе вела. Добрался уже в сумерках, разжег печку, отогрелся. Уснул как убитый.
Утром проснулся от холода. Печь погасла, в избе сырость. Сижу, чай глотаю, и вспоминаю тот камень со следом. Дай, думаю, посмотрю на фотике, что за фигня там получилась. Включил, пролистал снимки... кадры пейзажей, елки, ручей... А там, где след должен быть — просто серое пятно. Не черное, не белое — именно серое, как старый телевизор шумит. И на этом «шуме» будто проступает контур фигуры. Высокий, выше кедр, плечи покатые, голова будто втянута.
Сижу, смотрю на экран, и вдруг изба моя жалобно так скрип-скрип-скрииип. Бревна оседают? А потом как бабахнет по крыше! Будто ствол дерева упал. Я аж подпрыгнул, фотоаппарат из рук выронил. Вылетаю на крыльцо с ружьем — никого. Небо чистое, ветра нет. Иду вокруг избы, смотрю на крышу — целая. Ни сучка, ни шишки.
Вернулся в избу, а фотик на полу лежит. Поднимаю — экран погас. Нажимаю кнопку включения — ноль. Аккумулятор? Заряжен же был. Я его и так, и сяк — не включается. Как будто кто-то внутри у него все проводки перекусил.
И тут я вспомнил слова деда: «Хозяин, я с миром». Я ж не поздоровался, не поклонился. В логово к нему приперся, да еще и снимать начал то, что снимать нельзя.
До утра просидел с ружьем наперевес, слушая, как за стеной кто-то тяжело, размеренно ходит по тайге. Шаги то приближались, то удалялись, но ни одной ветки не хрустнуло.
Утром я собрал манатки и вышел из тайги самым коротким путем. Сворачивал, где мог. Больше в тот распадок ни ногой.
А фотик тот я деду в его старый рюкзак положил и на чердак закинул. Работает теперь? Нет. И слава богу. Меньше знаешь — крепче спишь.
Мораль: иногда лучше просто выпить чаю и посмотреть в окно, чем лезть туда, где даже ветер молчит. Отвлекись и помни: у всего есть свой Хозяин. Даже у твоего рабочего графика.