– Твою ж мать, криворукие!! Вы вообще видите, что делаете?!
Голос Кости прорезал стену. Было два часа сорок семь минут ночи. Я лежала на своей половине кровати в наушниках, которые мне подарила дочь из Краснодара на прошлый день рождения – «мам, хоть спать будешь нормально». Наушники были хорошие, дорогие. Но не помогали. Ни от одного мужского горла, когда он играет и орёт, никакие наушники не спасают. Я уже два года это проверяю.
Костя сидел за стеной, в проходной комнате, где у нас раньше была гостиная. Теперь там стояли два монитора, игровое кресло за сорок тысяч и подставка для наушников в форме головы. Эту подставку он купил себе на прошлый мой юбилей. Мне подарил полотенце с подсолнухами.
– Сливаете! Играть вообще не умеете! Да идите вы все!
Я открыла глаза. Повернулась на спину. Смотрела в тёмный потолок и считала цветки на шторах – у меня шторы были с узором, и я их знала на ощупь, я лежала в этой темноте двадцать восемь лет, всё это в моей памяти как таблица умножения. Сто четырнадцать цветков на одной половине, сто четырнадцать на другой. А сегодня мне почему-то казалось, что стало сто пятнадцать. Я села в кровати.
Дотянулась до телефона на тумбочке. Открыла диктофон. Нажала на красный кружок.
– Запись первая, – прошептала я в темноте. – Пятнадцатое сентября. Ночь вторника. Два сорок семь.
И положила телефон экраном вниз на одеяло – чтобы он писал и писал, тихо, как свидетель. За стеной Костя матерился уже в три голоса, видимо, на троих «соплеменников» сразу – на своём, игровом. Через минуту я встала, накинула халат, прошла в его комнату.
Он сидел в кресле, в наушниках, в одних семейных трусах, с потной спиной. Перед ним светились два монитора – танк, карта, таймер. На полу валялись обёртки от сырков. Он меня не слышал. Я потрогала его за плечо.
– Костя.
– Чего? – он дёрнул наушник с одного уха. На лице – раздражение. – Ты чего лезешь?
– Два часа сорок семь минут ночи. Ты кричишь. Я слышу тебя через стенку и через наушники. У меня завтра урок в одиннадцатом в восемь тридцать.
– И что? У меня партия. Две минуты осталось, замолчи.
– Костя, можно хотя бы чуть тише?
Он посмотрел на меня снизу вверх. У него были красные глаза, как у рыбы на льду. Щёки в щетине. Жене пятьдесят два, а его мордень – шестьдесят с копейками выглядит, хотя ему пятьдесят.
– Полин. Надевай беруши, если мешаю. Я играю. Это моё. Я имею право.
– Два года, Костя. Каждую ночь.
– И что? Я имею право.
Он надел наушник обратно. Через секунду снова закричал в микрофон:
– ДА ВЫ ВООБЩЕ В КАКУЮ ИГРУ ИГРАЕТЕ, ДАУНЫ?!
Я стояла и смотрела на него сверху. Во мне ничего не щёлкнуло, вот честно. Щёлкать было уже нечему – всё внутри за два года стало ровным, как каток во дворе после февральской оттепели. Я развернулась и вышла.
На кухне я включила чайник. Села за стол. Положила телефон передо мной экраном вверх. Диктофон записывал. Из комнаты Кости долетали новые слова – «руки не из того места», «сливаете на последней минуте», «вас пускать в онлайн нельзя». Диктофон брал каждое слово. Я достала блокнот. Мой обычный школьный блокнот в клеточку, в котором я веду учёт контрольных у одиннадцатиклассников. Открыла чистую страницу. Наверху написала синей пастой: «Учёт». Под этим словом поставила дату. И первую фразу. Вторую. Третью. Просто списком.
Это был вторник. Первый вторник, когда у меня появилась идея.
***
В понедельник на пятом уроке я уснула.
Одиннадцатый «А» писал контрольную по Достоевскому. Я раздала задания, сказала «сорок минут, не списывать, тишина», села за свой стол, открыла тетрадь с их проверенными сочинениями. И прикрыла глаза на секунду. Буквально на одну.
Когда я открыла глаза, прозвенел звонок. Мой класс стоял рядом с моим столом и на меня смотрел. Паша Евстигнеев, мой любимый отличник, тихо положил работу мне на стол и прошептал:
– Полина Леонидовна, вы это, не переживайте. Мы никому.
Я поднялась. Посмотрела на его лицо. Мальчику семнадцать лет, у него первая любовь, острые скулы, умные глаза. Ему меня было жалко. Ему было жалко учительницу литературы, у которой пятьдесят два года, у которой на столе лежали проверенные им же сочинения, и которая, получается, проспала его контрольную. Мне стало стыдно так, что я физически почувствовала, как краснею до ушей.
– Спасибо, Паша.
Ушли все. Я осталась в классе. Сидела, смотрела на доску с моим же почерком – «Ф. М. Достоевский. „Преступление и наказание“, часть III». И впервые за два года поняла – я не учительница. Я уставшее существо, которое проспало контрольную у детей, которым через семь месяцев поступать.
На перемене меня поймала Марина Петровна, завуч.
– Полина Леонидовна. Зайдите ко мне.
Я зашла. Марина Петровна – крупная, серьёзная, работает в школе тридцать пять лет.
– Третий раз за месяц, Полина. Третий. Мне уже писала завуч по воспитательной работе. Я молчала. Но сегодня одиннадцатиклассники сами ходят и рассказывают. Полина, что у вас дома?
– Марина Петровна, у меня муж играет в онлайн-игры. По ночам. Не сплю.
Она молча достала из ящика стола аптечный пакет. Положила передо мной. Я посмотрела. Внутри лежали беруши. Мягкие, силиконовые, упаковка красная.
– Мне муж тоже много лет нервы трепал, храпел, как трактор. Я с такими штуками спала, пока на развод сама не подала.
Я кивнула. Забрала пакетик. Положила в сумку.
– Полина. Если ещё раз уснёте на уроке – я подаю докладную. Это уже система. И с премии двадцать три тысячи вы не получите. Это мой максимум снисхождения. Всё.
– Поняла. Спасибо, Марина Петровна.
Вышла. В коридоре я постояла минуту у окна. Смотрела на школьный двор, на дерево-ясень, которое посадили в год, когда я сюда пришла работать. Почти тридцать лет назад. Дерево уже выше трёх этажей. А я, получается, за эти двадцать восемь лет не выросла никуда. Я всё так же прихожу и ухожу, прихожу и ухожу, только сон у меня теперь разорванный, а дома – незнакомый заросший мужик с двумя мониторами.
Вечером я пришла домой. Костя, конечно, играл. С вот этого сентября он начал играть и днём тоже – после обеда и до ночи с коротким перерывом на ужин. Я подошла к нему, тронула за плечо.
– Костя.
– Ну.
– Меня сегодня завуч вызвала. Я уснула на контрольной. Пять минут. Дети видели. Если ещё раз – минус двадцать три тысячи премии.
Он не обернулся. Палец на клавиатуре не остановился.
– И я-то причём?
– Ты, Костя, причём. Ты кричишь ночами. Я не сплю.
– Я в наушниках.
– Костя. Тебя слышно на весь подъезд. Соседи стучат по батарее. Ты, что, сам не слышишь свой голос?
Он снял наушники. Повернулся. У него в глазах не было злости – у него там была скука. Это было хуже злости.
– Полин. Ты меня достала. Иди отсюда. Ты мешаешь.
Он встал. Пошёл мимо меня на кухню – наверное, за чаем или за очередным сырком. По дороге он задел бедром мою школьную сумку, которая лежала на краю стола. Сумка грохнулась на пол. Из неё вывалились сочинения одиннадцатого «А». Те самые, которые я проверяла всю прошлую неделю. Сверху на них упала его чашка – чашка стояла рядом с сумкой, тоже задел. Чай разлился по сочинению Паши Евстигнеева. Красными чернилами у меня там было написано: «Блестящий анализ. Пять с плюсом».
Костя не остановился. Прошёл дальше на кухню, налил себе ещё чаю. Вернулся с чашкой мимо меня. Я стояла на коленях, собирала мокрые тетрадки. Молча. Он не извинился. Сел обратно в своё кресло, надел наушники, ушёл в игру.
Я собрала сочинения, перенесла их на кухонный стол, разложила сушиться, открыла форточку – чтобы вытянуть запах. Потом села за стол и набрала сына.
– Тёма.
– Мам? Что случилось?
– Тём. У вас, айтишников, можно сделать так, чтобы на телефоне стоял будильник, который невозможно выключить? Ну, с паролем. И чтобы в нём играл не стандартный звук, а мой файл.
– Мам. Ты в порядке? Ты хочешь что? Кого разбудить?
– Папу.
Сын на том конце провода молчал секунд пятнадцать. Потом тихо сказал:
– Я приду в среду вечером. Ничего не удаляй с телефона. Пиши, что там у тебя накоплено.
– Спасибо, Тём.
Я положила трубку и села на стул. На кухне пахло размокшей бумагой, ясной ночью за окном и моим терпением, которое заканчивалось. Диктофон, кстати, продолжал писать – я его забыла выключить ещё со вчера, включала на ночь, и он записывал уже вторые сутки подряд. За стеной Костя в очередной раз закричал «криворукие». Запись шла.
***
Во вторник в два часа сорок семь минут ночи стучать в нашу дверь начали снаружи.
Не в стенку. Не по батарее. В дверь квартиры. Коротко, три раза, настойчиво. Я встала, накинула халат – опять плохого сна уже не получалось, я в эту ночь, наверное, вообще не спала, лежала и слушала. Подошла к глазку. За дверью стояла моя соседка снизу, Ирина Викторовна, семидесяти лет, в синей ночной рубашке, сверху накинут плед. На руках у неё была девочка лет пяти в пижаме. Девочка плакала.
Я открыла.
– Полин, – соседка еле говорила. – Это моя внучка Даша. Она у меня эту неделю ночует, её мама в командировке. Полин. Ребёнок пятилетний. Она просыпается третью ночь подряд. Ей страшно. Там у вас человек орёт матом на весь подъезд, Полин. Я уже не знаю, что делать. Я вызвала участкового.
Я открыла рот. Закрыла. Девочка на руках у Ирины Викторовны тихо выла в воротник.
– Проходите, Ирина Викторовна. Проходите, Дашенька. Чаю хотите?
– Нет, Полин. Мы в коридоре постоим. Пускай участковый увидит. Я его уже пять минут жду.
В этот момент в лифте звякнуло. Из лифта вышел молодой парень в форме. Лейтенант, по погонам. Худощавый, лет двадцати семи, смуглый. На бейджике было написано: «Артюхов К. Н.». Он увидел нас, кивнул.
– Здравия желаю. Кто вызывал участкового?
– Я, сынок, я, – Ирина Викторовна подняла руку. – Шум из пятьдесят четвёртой. Третья ночь подряд после полуночи. У меня внучка маленькая, не спит. Я уже не молодая сама, не высыпаюсь.
Лейтенант повернулся ко мне.
– Пятьдесят четвёртая – ваша?
– Наша.
– Кто шумит?
– Муж. Играет в онлайн-игры.
– Можно с мужем поговорить?
– Заходите.
Костя услышал нас только в коридоре – когда вошли, я не стала звать его специально, просто прошла к его комнате, открыла дверь. Он сидел в наушниках. Я сняла ему левый наушник. Он заорал:
– Полина, ты охренела?!
Потом увидел за моей спиной участкового. Потом соседку с ребёнком. Выскочил из кресла в одних трусах, как был. Попытался схватить халат с кресла – не нашёл, он его вчера забросил куда-то. Остался в трусах. Лицо у него пошло пятнами.
– Это вы шумите в ночное время? – спокойно спросил Артюхов.
– Я играю! В своей квартире! Я имею право!
– Вы имеете право не нарушать закон о тишине. С двадцати трёх до семи утра громкие звуки запрещены. Соседи пожаловались. Это ваше второе предупреждение, я проверил по базе. Третье – штраф.
– Это она меня достала! – заорал Костя, показывая на меня пальцем, босой, в трусах, перед чужим молодым мужиком в форме и перед старухой с ребёнком. – Это она ходит, ноет, мешает! Вы на неё пишите заявление, а не на меня!
Лейтенант посмотрел на него. Потом на меня. Потом снова на него. Медленно достал планшет.
– Фамилия, имя, отчество.
– Лыков Константин Евгеньевич!
– Повторяю последний раз, Константин Евгеньевич. У вас второе предупреждение. Третье – штраф пять тысяч по первому разу, десять по второму. Сейчас я вам расписываюсь вот здесь. Распишитесь и вы.
Костя расписался, швырнул планшет обратно. Участковый посмотрел ещё раз, снова на меня, на Ирину Викторовну.
– Полина Леонидовна, я оставлю вам свою визитку. Ночной звонок – записан в журнал. Если это повторится хоть раз – сразу мне, в любое время. Я сам приеду.
– Спасибо, Кирилл Николаевич.
Он ушёл. Ирина Викторовна с Дашенькой ушли. Костя стоял в коридоре в трусах, трясся от злости и стыда одновременно. Взглянул на меня. Глаза у него были пустые, как два пустых почтовых ящика.
– Ты. Зачем ты это сделала?
– Я не вызывала участкового, Костя. Соседка вызвала. Надо радоваться, что сегодня ты отделался предупреждением. В следующий раз будет штраф. И развод.
– Какой развод?!
Я повернулась и ушла на кухню. На кухне села на стул, открыла ноутбук. На ноутбуке у меня была открыта страница отеля «Азимут-Москва» на Киевской. Я посмотрела на даты. На цены. Забронировала номер на пятницу и субботу. Двойной, с завтраком. Восемь тысяч двести за две ночи. Оплатила картой – той самой картой, с которой должны были начислить мою премию двадцать три тысячи.
Потом открыла сайт семейного адвоката. Ольга Ильинична Сомина, стаж девятнадцать лет. Я когда-то её видела на родительском собрании – её сын у меня учился. Записалась на консультацию на четверг.
И только после этого я посмотрела на диктофон. За последние две недели на нём накопилось около трёх часов записей. Я поставила фильтр по громкости – чтобы было слышно только самые злобные куски. Получилось сто сорок семь фрагментов. По пять-семь секунд каждый. Я их все подряд переслала на почту сыну одним письмом. Приложила короткую записку:
«Тёма. Вот. Монтируй. До вечера среды. Двадцать секунд самых ярких. И ставь на его телефон как будильник в пять утра. С повтором каждые полчаса до семи. С паролем. Пароль только у меня».
Отправила. Закрыла крышку ноутбука. Посмотрела в темное кухонное окно. Отражение – женщина пятидесяти двух лет, глаза уставшие, волосы наспех убраны в пучок. В этой женщине сейчас появилось то, чего в ней не было последние два года. Я не сразу поняла, что это. Только когда сделала глоток чая, догадалась. Это был план.
Впервые за двадцать четыре месяца у меня был план.
***
В среду вечером приехал Тёма. Пришёл с ноутбуком и с двумя пиццами. Костя всё ещё играл. Сын прошёл мимо его комнаты, не поздоровавшись, сел со мной на кухне. Мы поели молча. Потом он открыл ноутбук и начал работать. Я, если честно, не вникала в технические детали. Тёма – программист в банке, работает над защитой мобильных приложений. Он мне только попутно объяснял: «мам, я обхожу его пароль через сервисную утилиту, которой у обычных людей нет, но она законна, потому что телефон – общий семейный, оформленный на тебя», «будильник мы поставим в режим «принудительный», пароль запишу тебе в блокнот», «звук – я свёл двадцать две секунды, громко, полная громкость, все частоты, которые его сильнее всего бьют по ушам».
Он дал мне послушать в своих наушниках. Я прослушала один раз. И закрыла глаза. Двадцать две секунды, сведённые из сотни кусков – там было всё. Ор, мат пополам с хрипом, «криворукие», «сливаете», «руки не оттуда», «играть нельзя», «идите вы все», всё в одном плотном потоке, без пауз. Это звучало как будто в моём собственном черепе прокрутили два года бессонных ночей за двадцать две секунды.
– Мам. Ты точно хочешь это сделать?
– Точно, Тём.
– Это жёстко.
– Он два года делал это жёстче. Каждую ночь.
– Знаю. Я его всё это время не могу навещать. Я у тебя вечером раз в месяц сижу, потому что видеть не хочу.
– Знаю, сынок. Не ставь в режим будильника, которым можно просто сдвинуть. Я хочу, чтобы он не мог его выключить. Сам не мог. Никакими способами.
– Пароль – твой. С телефона Папа не снимет. А если разобьёт – я поставлю удалённую блокировку. Он будет знать, что ты специально это сделала. И что делается это мной. Ты готова к тому, что он это запомнит?
– Готова.
Мы встали. Тёма зашёл к Косте с ноутбуком в руках. Костя играл. Увидел сына. Снял наушник.
– Тёмка. Ты чего пришёл?
– Батя. Твой телефон где?
– А зачем тебе?
– Мама попросила обновление поставить. Ей сказали, у тебя операционка слетела, неровно работает. Дай, я посмотрю.
Костя молча протянул сыну телефон – пароль разблокировки он ему назвал, сын один из немногих людей, кому он доверял в IT. Тёма сел на подоконник, на пятнадцать минут, сделал что сделал. Отдал телефон обратно.
– Батя, всё. Теперь нормально будет.
– Спасибо, Тём.
Сын посмотрел на него. У Тёмы в глазах было много всего. Но он ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл ко мне на кухню. Мы молча допили чай. Я его проводила до двери. Тёма обнял меня.
– Мам. Что бы ни было завтра – ты права.
– Спасибо, зайчик.
Он ушёл. Я осталась одна. Сходила в душ. Надела удобный халат. Собрала маленький чемоданчик – два платья, два свитера, джинсы, нижнее бельё на неделю, косметичку, ноутбук, зарядку, мои четыре любимые книги. Поставила чемоданчик в кухню, за стол, чтобы Костя его не увидел, когда среди ночи пойдёт в туалет.
Потом я легла спать.
Я в эту ночь уснула впервые за две недели по-настоящему. Я знала, что Костя за стенкой орёт, но я уже ничего не слышала. Потому что у меня в голове играло другое – часы, тикающие до пяти утра.
***
В четыре пятьдесят пять я была уже на кухне. Заварила себе чёрный чай с лимоном и с мёдом. Села за стол. Положила перед собой блокнот. Смотрела на стрелку будильника на стене.
В пять ноль-ноль из спальни грохнуло.
«ТВОЮ Ж МАТЬ КРИВОРУКИЕ!! ВЫ ВООБЩЕ ВИДИТЕ ЧТО ДЕЛАЕТЕ?! СЛИВАЕТЕ! ИДИТЕ!!! РУКИ НЕ ОТТУДА, ИГРАТЬ НЕЛЬЗЯ!!!»
Это был его собственный голос. На полной громкости. Из его собственного телефона. В двух метрах от его уха.
Я сидела на кухне и слушала. Мне было даже не смешно. Мне было очень спокойно и очень холодно. Как будто я наконец-то посмотрела на его крик с его же стороны.
Двадцать две секунды прошли. Установилась тишина. Я услышала, как Костя проснулся. Он заорал тоже, живым голосом.
– ПОЛИНА! ПОЛИНА! ЧТО ЭТО?!
Я допила чай. Налила вторую чашку. Не пошла.
В пять тридцать грохнуло снова. Те же двадцать две секунды. Тот же ор. Костя теперь не просто орал – он уже выл в голос. Между его воем я услышала, как он швыряет об стенку тапок. Потом, кажется, пульт от кондиционера. Потом, видимо, что-то потяжелее – стукнуло глухо. Но телефон, видимо, он ещё не разбил, потому что в шесть ноль-ноль грохнуло снова. Потом в шесть тридцать. Потом в семь.
Я встала. Взяла чашку чая. Пошла в спальню.
Костя сидел на краю кровати, голый по пояс, в одних трусах, с красными глазами, с трясущимися руками. Телефон лежал у его ног на полу. Экран был цел. Костя попытался разбить его уже дважды, но у Тёмы в настройках был включён режим защиты стекла – телефон был застрахован, от падения ничего не делалось. Костя увидел меня, вскочил.
– Полин. Это ты. Ты. Я вижу.
– Я, Костя. Я.
– Как ты могла?! Ты меня унижаешь! Это же я! Мой голос!
– Да, Костя. Это ты. Это твой голос. Я его записывала два года. На этой записи – сто сорок семь фрагментов, смонтированных Тёмой в двадцать две секунды. Будильник стоит каждые полчаса с пяти до семи. Пароль у меня. Будильник работает семь дней. Отключить можно только моим паролем. Телефон защищён от разбития. Удалённо – только Тёма. Тёма его не отключит.
– Полин, ты с ума сошла!
– Нет, Костя. Я пришла в себя.
Я поставила чашку на комод. Открыла шкаф. Показала ему – чемоданчик стоит уже в коридоре, собран.
– Я уезжаю. Номер в «Азимуте» забронирован на пятницу и субботу. С понедельника я сниму отдельную квартиру. Заявление на развод я подаю сегодня вечером. Адвокат – Ольга Ильинична Сомина, записана на завтра. Квартира по суду – моя, потому что и покупали её за мои родительские деньги, документы у меня. Ты это прекрасно знаешь.
– Полина, ты не можешь!
– Могу, Костя. Всё могу. Я две недели готовилась. Подробно.
Он сидел на кровати, трясся. Я достала из халата маленькую записку, положила на комод рядом с чашкой.
– Читай, когда уйду.
И добавила:
– Беруши, Костя, продаются в любой аптеке. Ты же сам мне это два года говорил.
Развернулась, вышла из спальни. В коридоре надела пальто, подняла чемоданчик, открыла дверь. В спальне в этот момент снова грохнул будильник – семь тридцать, автоматический сдвиг на полчаса, Тёма вбил запас ещё на три дополнительных раза. «ТВОЮ Ж МАТЬ КРИВОРУКИЕ!!». Я закрыла за собой дверь квартиры.
Во дворе я остановилась. Над домом стоял рассвет – серый, осенний, холодный. Пахло мокрой листвой и дымом из чьей-то печки. Я сделала вдох. Потом ещё один. И ещё. Я наконец-то дышала не через стену, не через наушники, не через халат, не через двадцать восемь лет терпения. Я дышала просто так.
В записке, которую я оставила Косте, было написано: «Костя. Двадцать три тысячи премии школа мне не срезала – Марина Петровна поговорила с директором. Я потратила их на номер в „Азимуте“, на адвоката и на хорошее постельное бельё для моей будущей отдельной квартиры. Спасибо тебе за мотивацию. Полина».
***
В «Азимуте» на ресепшен меня встретила девушка лет двадцати пяти. Нашла мою бронь, протянула ключ.
– Полина Леонидовна, номер триста двенадцать. Завтрак с семи до одиннадцати. Хорошего отдыха.
Я поднялась на третий этаж. Зашла в номер. Там было чисто, белая постель, окно во двор. Я разделась, повесила пальто в шкаф, села на кровать. И заплакала. Первый раз за два года – без причины, без повода, просто потому, что тишина.
Потом легла. И уснула. И спала двенадцать часов подряд.
Разбудил меня телефон. На экране было: «Неизвестный номер». Я ответила.
– Полина, это Нина Трофимовна, – голос свекрови, семидесяти восьми лет, сухой, с трещинкой. – Ты что сделала с моим сыном?
– Нина Трофимовна, здравствуйте.
– Он час назад приехал ко мне. С чемоданом. Трясётся. Говорит, ты у него в телефоне что-то сделала, будильник какой-то. Говорит, уже три часа как не может его отключить. Говорит, ты ушла в гостиницу и на развод подаёшь. Что ты с ним сделала?
– Нина Трофимовна, я поставила ему на будильник запись его собственного ночного ора. Он два года кричит матом ночами и не даёт мне спать. Участковый был вчера. Соседи жалуются. Я устала. Я больше не буду.
Свекровь молчала секунд двадцать. Потом сказала:
– Полина. Мой сын – хам. Я это знаю. Я всегда это знала. Но то, что ты сделала – это же цирк, Полин. Ты же учительница. Женщина интеллигентная. Как ты могла так низко опуститься?
– А два года слушать его мат и не высыпаться до того, что я засыпала на уроке с детьми – это высоко, Нина Трофимовна?
– Это другое.
– Нет, Нина Трофимовна. Это то же самое. Только моё.
Я положила трубку.
И тут же позвонила дочь из Краснодара.
– Мам. Мам, я в шоке. Тёма мне всё рассказал. Мам. Это же ужасно. Как так можно с папой?
– Анжелочка.
– Мам, ты могла просто уехать. Собрать вещи и уехать. К адвокату – согласна. Развод – согласна. Но будильник, мам. Это же какое-то издевательство. Это недостойно тебя. Ты – педагог с двадцатью восемью годами стажа. Так с близким человеком не поступают.
– Анжелочка. Близкий человек – это тот, кто тебя годами слышит, когда ты просишь говорить тише. А твой папа меня не услышал ни разу. Ни разу.
– Всё равно, мам. Это цирк. Папа теперь не оправится.
– Может, наконец-то услышит. Может, впервые за два года.
Дочь положила трубку. Я осталась сидеть на белой гостиничной кровати. Смотрела на телефон. Думала, что вот теперь наступило это самое – «после». И «после» оказалось не таким уж и однозначно светлым. Тёма – за меня. Анжела – против меня. Свекровь – против. Ирина Викторовна снизу – за. Марина Петровна – скорее за, чем против, но выдыхает. Соседи – разные.
Я – не знаю.
***
Прошёл месяц.
Костя живёт у своей мамы. Компьютер туда забрал. Играет там. Нина Трофимовна звонит мне примерно раз в три дня.
– Полин. Он три часа в сутки спит. Орёт матом. Я уже не выдерживаю.
– Нина Трофимовна. Вот именно. Я это два года.
– Полин. Это жестоко.
– Нина Трофимовна. Это жизнь.
Квартира у меня по суду, почти точно – документы чисты. Костя пытается оспорить, адвокат говорит, шансов у него ноль. Развод через полтора месяца.
Я живу одна. Сплю по восемь часов. Готовлю себе ужин сама. Хожу на работу. Одиннадцатый «А» сдаёт пробник через две недели. Я готовлю их, как сумасшедшая. Паша Евстигнеев пишет у меня на «пять с плюсом», как и раньше. Я больше не сплю на контрольных. Марина Петровна в коридоре иногда кивает мне с одобрительным видом.
Анжела со мной холодна. Звонит раз в неделю, говорит короткими фразами. Тёма приезжает раз в неделю, обнимает, всегда спрашивает: «Мам, ты в порядке?». Всегда слышит в ответ: «Да, сынок».
В профсреде – раскол. У нас в учительской две женщины – за меня, одна – против. «Полина, это несерьёзно, будильником?». Родители учеников разделились надвое. Кто-то из мам пожал мне руку, кто-то перестал здороваться.
А я думаю каждый вечер перед сном одно и то же.
Я – учительница литературы. Я двадцать восемь лет детям объясняю, что Достоевский – про то, что нельзя опускаться до уровня того, кто тебя бьёт. Про то, что человек должен сохранять человеческое, даже когда к нему относятся не по-человечески. Про то, что Раскольников сломался, потому что перешёл черту. Я детям это объясняю.
А сама – перешла?
Может, можно было просто собрать чемодан и уехать. Просто – без монтажа двадцати двух секунд. Без пяти будильников в сутки. Без унижения. Без того, чтобы он, мой муж, с которым я прожила двадцать восемь лет, сидел в трусах на краю кровати и трясся от собственного крика из собственного телефона. По-взрослому, молча, чисто. Я ведь могла. Деньги были. Адвокат был. Гостиница была забронирована.
А я сделала ещё этот шаг. Этот лишний шаг. Этот цирковой шаг.
И вот теперь я каждый вечер сама с собой спорю. Одна я говорю: «Полина, ты имела право. Два года. Это не шутка. Человек, который годами тебя не слышит, заслуживает, чтобы один раз услышать самого себя». Другая я отвечает: «Полина, ты педагог. Ты его унизила. Ты прошлась по нему. У тебя было пять цивилизованных путей – ты выбрала шестой. Зачем?».
И вот я обращаюсь к вам, девочки.
Перегнула я тогда с этим будильником – или правильно сделала, и человек заслужил услышать ровно те двадцать две секунды, которые он два года крутил в моих ушах каждую ночь?
Как бы вы поступили на моём месте?