– Купите себе нормальный пиджак. Это же неприлично перед гостями.
Диана стояла посреди гостиной в розовом шёлковом халате и смотрела на меня как на пятно на светлом ковре. В её правой руке дымилась чашка эспрессо, в левой лежал телефон. Я молча поставила кожаную сумку у порога и кивнула. Первое утро в этом доме. Шесть часов назад я подписала контракт на четырнадцать миллионов рублей. Станислав Павлович, её муж, подписал мне пропуск в этот розовый ад под легендой гувернантки для его семилетнего сына Артёма от первого брака. Диана не знала, кто я на самом деле. И это было главное условие.
– Вам понятно, нянечка?
Я подняла глаза. За её плечом на столе стояла сумка Hermes Birkin, лимитированная серия, четыре миллиона сто тысяч рублей по прошлогоднему прайсу. На запястье – Audemars Piguet, восемьсот девяносто тысяч. Халат тянет на сто двадцать. Вся эта женщина носила на себе стоимость квартиры в области. А я двадцать два года консультировала компании, которые попадали в такую финансовую дыру, что потом выплывали только через процедуру замещения активов. В моём послужном списке спасённых холдингов было одиннадцать. Двенадцатый сидел сейчас напротив меня и пил эспрессо.
– Понятно, Диана Михайловна.
– Просто Диана. Я не ваша ровесница. И запомните сразу. В этом доме правила устанавливаю я. Артём – мой муж – я. В таком порядке. Вы – няня. Кормите, гуляйте, читайте сказки. Но к гостям не подходите. У меня вечером приедет Анечка, моя парикмахер по бровям. Чтобы вас в коридоре не было.
– Хорошо.
– И вот ещё. Этот ваш серый пиджак. Купите другой. Я дам двадцать тысяч, вычтем из первой зарплаты. Сходите в «Галерею». Только не в «Глорию Джинс», умоляю.
Я медленно застегнула верхнюю пуговицу того самого пиджака. Итальянская шерсть, шитый на заказ в ателье у Максима Петровича, мастер обшивал президентские пулы двадцать пять лет. Цену Диана с её Hermes никогда бы не угадала. Я кивнула ещё раз и понесла сумку в отведённую мне комнату на первом этаже. Маленькую. Рядом с прачечной.
Артём сидел на ковре в детской и собирал из лего синюю ракету. Увидел меня, сразу отвернулся. В семь лет ребёнок уже знает, что в его доме взрослые тётки меняются каждые три месяца. У него за это время сменилось четыре «няни». Последняя ушла, когда Диана вылила ей на блузку бокал шампанского за «неправильно поданную рыбу». Станислав рассказал мне это в машине по дороге сюда. Сухо, без эмоций. Как будто докладывал финансовый отчёт.
– Привет. Я Эльвира Игоревна. Мы с тобой будем дружить.
Мальчик молча кивнул, не поднимая глаз.
В первый день я сделала всё, что требовала легенда. Отвела Артёма в школу, забрала, сварила ему макароны с сыром, прочитала главу «Карлсона». Параллельно – пока он спал после обеда – вытащила ноутбук и открыла первый документ из папки, которую Станислав передал мне на флешке. Слив шёл из его кабинета уже одиннадцать месяцев. Конкурент, фонд «Норд-Индастриал», слишком точно знал даты советов директоров, цифры по закрытым сделкам и даже имена миноритариев, с которыми Станислав планировал встречи. Его служба безопасности прочесала всех – кроме одной. Хозяйки дома. Потому что, как сказал мне Станислав, «Диану я проверить изнутри не могу. У неё там подруги, парикмахеры, эти её завтраки с шампанским по четвергам. Нужен человек внутри. Не из бизнеса. Женщина. Спокойная. Которая умеет слушать и писать отчёты».
Я умею.
К вечеру Диана спустилась в гостиную в другом халате, на этот раз персиковом, с её подругой – Виолой, ровесницей, с такими же бровями. Они сели на диван пить розе и болтать. Я шла с Артёмом из ванной, он был в пижаме. Диана нас увидела и громко, через всю гостиную, бросила:
– Нянька, уведите ребёнка. И не шаркайте.
Виола захихикала. Артём втянул голову в плечи и прошёл мимо, почти бегом. Я – за ним. Закрыла дверь детской, села на маленький стульчик у его кровати и почувствовала, как в груди у меня тихо, как лопается рояльная струна, щёлкнуло. Двадцать два года карьеры. Четырнадцать миллионов за этот проект. И я сижу у детской кровати, и меня только что назвали нянькой в третий раз за один день.
Первый мини-реванш случился к концу недели, когда я случайно увидела у Дианы на айпаде черновик письма её парижской подруге. На французском. С ошибками, от которых свело бы зубы у любого преподавателя Сорбонны. Диана оставила айпад на столе в гостиной и ушла в душ. Я подошла, посмотрела, мысленно поставила диагноз – школьный уровень, плохо отштукатуренный репетиторами. И у меня, понимаете, дрогнуло. Я взяла стикер, написала на нём семь исправлений на идеальном французском и подписала: «У глагола être в этой конструкции требуется subjonctif. Удачи с письмом». Положила на клавиатуру айпада и ушла к Артёму.
Через двадцать минут Диана ворвалась в детскую, стикер в руке, лицо пошло красными пятнами.
– Это вы?
– Что, простите?
– Вы это писали?
– Я проходила мимо. Увидела ошибку. Захотелось помочь.
– Вы. Нянька. Учите меня. Французскому?
– Я не учу. Я исправила. Между делом.
Она смяла стикер в ладони и вышла, хлопнув дверью. А я записала в отчёт Станиславу первую строчку: «Супруга демонстрирует языковой уровень, не соответствующий заявленному диплому МГИМО. Рекомендую проверить подлинность». И вот тут всё и началось.
***
Через неделю Диана зашла ко мне в комнату. Без стука. Я как раз была на планёрке со Станиславом по зашифрованному каналу, успела закрыть ноутбук за три секунды до того, как она переступила порог. Она обвела взглядом кровать, шкаф, тумбочку, книжную полку. Увидела книгу.
– Это что за гадость?
На полке лежал Макиавелли, «Государь», издание «Азбуки-Классики», карманное, потрёпанное – я его читала раз в три года с университета, каждый раз находила новое. Рядом стояла фотография моего сына в серебряной рамке, Никите двадцать шесть, живёт в Бостоне, работает аналитиком в консалтинге. И бабушкина иконка. Никольская. Я вожу её с собой тридцать лет.
– Мои личные вещи.
– В моём доме личных вещей у прислуги нет. Вы живёте на моей территории. Платите вы мне налог за воздух? Нет. Значит, вы живёте в гостях. А гости свою дрянь в чужой комнате не раскладывают.
Она одним движением смахнула всё с полки в плетёную корзину для мусора. Макиавелли, рамку, иконку. Рамка щёлкнула – треснуло стекло. Иконка глухо ударилась о дно. Диана посмотрела мне в глаза.
– И вот ещё. Завтра у меня приезжают девочки на бранч. Моя ванная должна быть вылизана до сияющей чистоты. Горничная болеет. Значит, вы. В одиннадцать утра – проверка. Если будет хоть одна капля извести на смесителе, вычту из зарплаты.
– Моя работа – присматривать за Артёмом.
– Ваша работа – делать, что я скажу. Я вам плачу. Я вас уволю. Всё ясно, нянечка?
Она ушла. Я подождала, пока её каблуки удалятся вверх по лестнице, опустилась на колени у корзины и достала иконку. Краска на углу облупилась, но лик остался нетронутый. Бабушка, у которой я прожила всё своё детство в Рязани, потому что родители работали на севере, говорила: «Эля, ты сильная, но сила без рассудка – как топор без рукоятки. Рукоятка у тебя здесь». И стучала себя пальцем по лбу. Я поставила иконку обратно на полку. Рамку с фотографией Никиты тоже достала. Макиавелли оставила лежать – пусть дождётся момента.
А на следующий день, ровно в одиннадцать утра, я вымыла её ванную. Не потому что она велела. Потому что мне нужно было посмотреть на ванную изнутри. Там, в углу за унитазом, был её сейф. Встроенный. Я это знала из плана дома, который мне скинул Станислав. И пока я протирала плитку, я засекла, что Диана три раза за утро заходила в ванную, каждый раз задерживалась ровно на две минуты и выходила без следов макияжа. Сейф. В сейфе – телефон. Не основной. Второй. И на нём – переписка, которую мне нужно было снять.
В одиннадцать пятьдесят девять я вышла. Диана зашла в ванную ровно в двенадцать, якобы проверить мою работу. Я стояла у двери и сквозь щель услышала, как она набирает по телефону: «Арнольд, родной, сегодня в три у Стаса совет. Я скину, что они обсуждают, как обычно. Не переживай». Я отошла в детскую, включила диктофон в нагрудном кармане пиджака на прослушку и прошила короткое сообщение Станиславу: «Арнольд. «Норд-Индастриал». Подтверждено голосом».
В тот же вечер, когда Станислав вернулся с работы, я поймала его в коридоре у кухни и сказала, как бы между прочим:
– Кстати. Ваша жена сегодня писала подруге на французском. Я случайно увидела ошибку. Очень странную ошибку. Для выпускницы МГИМО по международным отношениям.
Станислав посмотрел на меня поверх очков. Молчал секунд пять.
– Насколько странную?
– Ошибка первого курса языковой школы. Не журфака.
– Спасибо. Я разберусь.
Через два дня служба безопасности «Крайсис-Групп» принесла ему справку. Диплом МГИМО, выданный на имя Диана Станиславовна Грибова, в реестре выпускников отсутствовал. Оригинал был куплен за тридцать тысяч долларов в две тысячи двадцатом. Станислав прочёл, молча положил справку в сейф и ничего жене не сказал. Пока. Так мы и договорились. Копить.
А Диана, не зная ничего, с каждым днём становилась наглее. Она стала вызывать меня утром к себе в спальню, заставляла стоять, пока она давала указания на день. Сорок второй раз за неделю назвала меня нянькой. Сорок третий. Сорок четвёртый. Я считала. У меня в ежедневнике стояла графа: «Случаи унижения – с датой, временем, при свидетелях». Это для отчёта. Но я считала и для себя. Потому что внутри меня что-то стало копиться. Медленно. Тяжело. Как лёд на крыше зимой.
***
В субботу в доме был банкет. Станислав собирал у себя двадцать партнёров и миноритариев – по годовому итогу. Диана надела платье от Valentino, чёрное, с открытой спиной, с этикеткой, пришитой снаружи – крохотной, но видной. Два миллиона восемьсот тысяч. Я знала цену, потому что это платье было в каталоге, который жена моего клиента показывала мне месяц назад как «мечту сезона». Ко мне Диана подошла за час до начала и сказала:
– Сидите в маленькой гостиной с Артёмом. Чтобы ни одного раза я вас не увидела среди гостей. Если понадобится подать чай – вызову через горничную. Вам понятно?
– Да.
Я сидела с Артёмом в маленькой гостиной и читала ему «Волшебника Изумрудного города». За стенкой гудел банкет. И в какой-то момент я услышала голос, который не слышала десять лет. Низкий, с хрипотцой, с одышкой – ему пару лет назад стало плохо с сердцем – Григорий Аркадьевич Воронов, основатель и глава фонда «Капитал-Вектор». Я спасала его холдинг в две тысячи шестнадцатом от рейдеров – шесть месяцев без выходных, закрыла ему два миллиарда долгов и вытащила актив. После этого он ко мне в работу не возвращался, но каждый год на новый год присылал мне коньяк и записку: «Эльвира, таких, как ты, – две штуки на всю страну. Береги себя».
И вот он тут. Я замерла. Посмотрела на Артёма. Мальчик заснул над книгой. Я подумала – если Григорий Аркадьевич меня увидит, у него глаза полезут на лоб: какая гувернантка, это же Ковалёва. И вся моя легенда сгорит за одну секунду. Я встала, тихо приоткрыла дверь и выглянула в коридор, собираясь быстро пройти к себе в комнату и там пересидеть до конца приёма. И в этот самый момент Григорий Аркадьевич, с бокалом в руке, отошёл от группы и направился ровно к туалету – через мой коридор. Мы столкнулись нос к носу.
– Эльвира? Ты? Тут?
Я хотела соврать. Не успела. Он улыбнулся, обхватил меня за плечи и повёл обратно в большой зал.
– Станислав, а ну-ка иди сюда! Это же Ковалёва! Лучший антикризис страны! Ты её откуда знаешь?
И в этот самый миг из-за спины Григория Аркадьевича вылетела Диана. В чёрном платье с открытой спиной и крохотным ярлыком, который я видела, но пока не использовала. У неё были красные щёки и прищуренные глаза. Она не слышала слов Григория. Она увидела только одно: её нянька стоит в руках у гостя, и гость её обнимает.
– Это что такое?
Голос Дианы прорезал зал как нож. Гости обернулись. Она подлетела, схватила меня за локоть – сильно, ногти впились сквозь ткань пиджака – и потянула в сторону коридора. И закричала. На весь зал. Так, чтобы услышали все двадцать человек, и прислуга, и муж, и даже Артём за стенкой.
– Ты просто нянька, знай своё место! Иди к ребёнку! Здесь взрослые разговаривают! Сколько раз надо повторить!
Григорий Аркадьевич замер с бокалом в руке. Станислав побледнел. У меня в локте было сорок семь ногтевых ямок – я их потом пересчитала синяками. В голове стало очень тихо. Я медленно, одним движением, высвободила руку. Повернулась к Диане лицом. И улыбнулась.
– Хорошо, Диана. Иду.
Сделала шаг в сторону коридора. И у двери остановилась. Повернулась ещё раз. Посмотрела на её спину, обтянутую чёрным шёлком. Увидела то, что видела ещё час назад, когда она проходила мимо меня на кухне.
– Простите, Диана. У вас на спине ярлык торчит. Видимо, не сняли после примерки. Там шов разошёлся.
Весь зал посмотрел на её спину. Ярлык, размером с почтовую марку, висел ровно между лопатками. На нём крупно было напечатано: SAMPLE – NOT FOR SALE. Образец. Платье было не куплено. Платье было взято на один вечер у стилиста. Ещё и с ошибкой в размере – шов сзади действительно расходился, тоненькой щелью, белой. Виола, её подруга, прикрыла рот ладонью. По залу прокатился шёпот.
Диана крутанулась к зеркалу. Увидела ярлык. Увидела шов. Увидела, как на неё смотрят двадцать пар глаз – глаз людей, каждый из которых весит по полмиллиарда долларов. И побелела. Прямо на глазах. Будто внутри неё кто-то выключил свет.
Я тихо, уже без улыбки, пошла по коридору в маленькую гостиную. Закрыла за собой дверь. Села рядом со спящим Артёмом. И поняла – вот. Вот этот момент. Вот он и был ей нужен. Чтобы запомнить. Чтобы внутри неё тоже что-то ёкнуло и встало на моё место.
Я сидела и слушала, как за стенкой тишина длилась секунд тридцать. Потом Станислав хриплым голосом сказал: «Друзья, продолжим. Ужин подан». И банкет пошёл дальше. Без Дианы. Диана ушла наверх в спальню и заперлась. А Григорий Аркадьевич, я слышала, подсел к Станиславу и полчаса разговаривал с ним тихим тоном. Что именно они обсуждали – я узнала позже.
В два часа ночи Станислав зашёл в маленькую гостиную. Сел в кресло напротив меня.
– Григорий Аркадьевич звонит мне каждые двадцать минут. Спрашивает, какого чёрта Ковалёва у меня в нянях. Он думает, что у меня такая дыра в компании, что я вас прячу в доме. И готов дать мне открытую кредитную линию на пять миллиардов под ноль пять процента, чтобы я не продавался «Норду».
Я кивнула.
– Вы понимаете, что Диана теперь от вас не отстанет?
– Понимаю.
– Заканчивайте проект. Завтра.
– Завтра в девять утра.
Он ушёл. Я сидела в кресле до рассвета, на коленях у меня спал Артём, я его перенесла потом в кроватку. А в голове у меня крутилась только одна мысль. У Дианы в ванной в сейфе лежал второй телефон. И мне нужно было его вскрыть. До девяти утра. Потому что без этого телефона весь мой контракт закрывался на семьдесят процентов. А мне нужны были сто.
***
В шесть утра Диана спустилась в гостиную в халате. Глаза красные. В руке уже бокал вина. Она меня увидела, и её передёрнуло от ненависти. Она крикнула на весь дом:
– Соберите вещи! Сегодня! Без выплат! И я вам гарантирую – ни одна приличная семья в городе вас не возьмёт нянькой! Я сегодня же позвоню всем! Я Диана Ковалёнок, меня знают в каждом доме Рублёвки!
Я допила кофе и поставила чашку на блюдце. Встала.
– Диана. Мне нужно с вами поговорить. Перед уходом. В спа-зоне, вдвоём. Двадцать минут.
– Что? Какой спа-зоне? Ты мне ещё условия ставишь, нянька?
– Двадцать минут. После нашего разговора я соберу вещи и уйду. Обещаю.
Она фыркнула, но пошла за мной в спа. Там было тихо, пахло эвкалиптом. Окон нет, только приглушённый свет. Я закрыла за нами дверь.
– Садитесь.
– Я не привыкла.
– Садитесь. Пожалуйста.
Она села на лежак. Я взяла стул и поставила напротив.
– Диана. Меня наняли не вы. И платите мне не вы.
– Я знаю, за вас платит мой муж. Из моего бюджета семьи.
– Вы не знаете. Сумму.
– Какую сумму?
– Четырнадцать.
– Четырнадцать тысяч? Это меньше, чем положено, кстати.
– Четырнадцать. Миллионов. Мой гонорар за этот проект.
Её лицо сделало то же самое, что прошлой ночью, когда она увидела ярлык. Выключилось.
– Что?
– Меня зовут Эльвира Игоревна Ковалёва. Я кризис-менеджер. Работаю с крупным бизнесом двадцать два года. Ваш муж нанял меня через компанию «Крайсис-Групп» в январе этого года. Задача – вычислить источник утечки информации из его холдинга. «Норд-Индастриал» знал слишком много про сделки вашего мужа. Ваш муж не хотел подозревать вас. Но у него не осталось других вариантов. Служба безопасности всех проверила. Кроме вас.
– Это ложь.
Я достала из кармана пиджака портативный диктофон. Маленький, размером с зажигалку. Включила воспроизведение. Из динамика тихо прозвучал её собственный голос: «Арнольд, родной, сегодня в три у Стаса совет. Я скину, что они обсуждают, как обычно. Не переживай». Потом другой голос, тоже её: «Арнольд, у меня вопрос. Они в четверг подпишут Кузбасс. Тебе нужно успеть перекупить долю до среды. Я скинула данные по миноритариям». Потом третий: «Арнольд, я не могу больше с ним. Ещё год – и всё. Ты обещал».
Шесть недель записей. Сорок семь минут суммарного аудио. Я выключила диктофон.
– И вот ещё. Я достала из вашего сейфа в ванной второй телефон. Сегодня в полпятого утра. Вскрыла код по записям ваших движений пальцем над дверью – вы набирали его каждое утро, камера в коридоре у двери спальни всё видит. Код тысяча девятьсот восемьдесят девять. Год вашего рождения. Внутри телефона – вся ваша переписка с Арнольдом Михайловичем Стрельниковым. Включая суммы, которые он вам переводил на личный счёт в Латвии за информацию. Три миллиона долларов за одиннадцать месяцев.
Она молчала. Рот был открыт, но звука не было.
Я достала айпад. Открыла документ.
– Здесь – план реструктуризации вашей семейной финансовой модели. Подготовлен мной, подписан вашим мужем неделю назад. Коротко. Ваш брачный контракт пересматривается через суд – основание: сокрытие дохода от противоправной деятельности, то есть от Арнольда. Этот особняк переоформляется на холдинг как служебное жильё. Яхта в Монако выставлена на продажу, деньги – в антикризисный фонд компании. Ваш личный лимит расходов – четыреста восемьдесят тысяч рублей в месяц. Средняя зарплата старшего айтишника в Москве. Вам будет позволено снимать квартиру. В пределах Третьего транспортного. Официально вы узнаете это сегодня в три часа дня – вас вызвали к семейному юристу. Я вам говорю это сейчас, чтобы вы поняли, с кем шесть недель говорили «нянька».
Она побелела. Потом покраснела. Потом открыла рот и выдохнула тихо:
– Вы. Вы не имеете права. Это шантаж.
– Это не шантаж. Шантаж – это когда требуют. Я ничего от вас не требую. Я просто ставлю вас в известность. Мою работу я закончила. Мой гонорар получен. Я сегодня уезжаю. Всё, что я вам сказала, – будет исполнено вашим мужем и его юристами. Моё присутствие там больше не нужно.
– Зачем вы мне это говорите лично? Зачем?
Я посмотрела на неё. В её тридцать два года в ней сидели два человека сразу – девочка из Тамбова, которая когда-то вышла замуж за пятидесятилетнего миллиардера и решила, что теперь она королева, и хищница, которая всё это время сливала его конкурентам. И мне – мне сорок восемь. И где-то в животе у меня горел тот первый день, когда она на весь зал сказала «ты просто нянька».
– Потому что сорок семь раз, Диана. Сорок семь раз за шесть недель вы сказали мне эти слова. Потому что вы бросили в мусор бабушкину иконку. Потому что вы заставили меня мыть вашу ванную. Потому что вы при ваших подругах называли меня прислугой. Я могла не приходить. Я могла передать все данные вашему мужу через курьера. Но я захотела, чтобы вы узнали это от меня. Лично. Глядя мне в глаза. Считайте это моим личным штрихом к проекту.
Я встала, взяла айпад и диктофон, положила в сумку. Пошла к двери.
– Подождите!
Я остановилась, не оборачиваясь.
– Что, если я заплачу вам? Больше, чем муж? Двадцать миллионов. Тридцать. Просто уничтожьте эти записи. Пожалуйста.
Я обернулась.
– Диана. Я не за деньги работаю. Я работаю за репутацию. Моя репутация стоит больше, чем ваша яхта.
Вышла. Дверь закрылась за мной тихо.
В коридоре я прислонилась к стене. Руки не дрожали – у меня руки в таких ситуациях никогда не дрожат, это тренируется. Но пульс стучал в горле. Я постояла полминуты, сглотнула и пошла собирать вещи.
Артём выбежал из детской, обхватил меня за талию. Ему было семь лет, и он всё слышал из-за двери, хотя и мало понял.
– Вы завтра придёте?
– Нет, зайчик. Но я тебе буду звонить. И писать. Обещаю.
Он кивнул и расплакался. Я его обняла. Сзади, из спа-зоны, послышался звон разбитого стакана. Потом второй. Потом крик. Диана не сдавалась. Этого следовало ожидать.
Мой водитель уже стоял у ворот. Я бросила две сумки в багажник. Никольскую иконку положила в карман пальто. На заднее сиденье сел Станислав.
– Я вас провожу до дома. А через неделю – новый контракт, если вы согласны. «Стройтрансгаз-Восток». Крупный проект. Срок – четыре месяца, гонорар – тридцать миллионов. Если интересно – подумайте до вторника.
Я кивнула и закрыла глаза. Машина тронулась.
А в кармане у меня вибрировал телефон. Незнакомый номер. Я ответила. Голос был женский, холодный, профессиональный.
– Эльвира Игоревна? Меня зовут Лариса Афанасьевна, я адвокат Дианы Станиславовны. Моя клиентка оспаривает законность сбора информации и намерена подать на вас заявление о незаконном вмешательстве в частную жизнь. Готовьтесь к суду.
***
Прошло три месяца.
Развод Станислава и Дианы оформляется в Таганском суде. Арнольд Михайлович Стрельников покинул пост в «Норд-Индастриал», у него теперь свой собственный иск – от бывших партнёров. Холдинг Станислава получил обещанную Григорием Аркадьевичем кредитную линию на пять миллиардов под полпроцента и, как говорят в деловой прессе, «стабилизировался». Мой гонорар выплачен в полном объёме, плюс бонус за быстрое закрытие – шесть миллионов сверху. Артём живёт с отцом, ходит на самбо, звонит мне по воскресеньям и рассказывает, как прошла неделя.
А Диана ведёт свой Telegram-канал. Сорок три тысячи подписчиков. В каждом втором посте – я. «Тётка, которая влезла в мою семью». «Пожилая нянька с комплексом Наполеона». «Шпионка мужа». Комментариев под каждым постом по две тысячи. Половина женщин пишут «правильно сделала, за такой язык любая бы так ответила». Половина пишут «жестоко, она просто жена, могли решить без публичного унижения». Я читаю и не отвечаю. Адвокат Лариса Афанасьевна подала иск. Мои юристы подали встречный. Пока что обе стороны топчутся на месте.
Контракт со «Стройтрансгазом» я взяла. Работаю. Летаю между Москвой и Тюменью. Всё нормально.
И всё-таки.
Я возвращаюсь мыслями в ту спа-зону. В то утро. В свой последний разговор с Дианой. И у меня в голове сидит один вопрос. Неспокойно сидит.
Ведь я – профи. Двадцать два года я закрывала проекты тихо. Я никогда не разговаривала с врагом моего клиента лично. Я передавала бумаги и уезжала. Так меня учил мой первый наставник, Георгий Леонидович, ещё в две тысячи четвёртом: «Эля, кризис-менеджер – это тень. Тень не разговаривает с противником. Тень делает работу и уходит».
А я заговорила. Я дошла до спа-зоны. Я включила диктофон. Я положила айпад на столик. Я сказала «сорок семь раз» – как будто вела личный счёт. Я вышла из роли. Я опустилась до её уровня.
Да, она сливала мужа. Да, она воровала миллионы. Да, она называла меня нянькой сорок семь раз. Да, она бросила в мусор мою иконку. Но это – не мои битвы. Это – дела Станислава, и он бы с ними справился без моего личного штриха. Мне шестнадцать миллионов заплатили за данные, а не за разговор в спа. Разговор – это уже моя личная месть. Это уже обида, которую я выдала за работу.
И теперь я не могу понять сама. То ли я имела полное право – после шести недель оскорблений – посмотреть ей в глаза и сказать правду. То ли я перегнула, потому что профи так не работает, и теперь я сама буду судиться два года и слушать, как сорок три тысячи подписчиков в её канале пишут про меня всякое.
И вот я сижу в номере тюменского отеля, смотрю в окно на снег, пью чай с мятой и спрашиваю себя.
Правильно я поступила тогда – или мне надо было остаться холодной тенью, передать бумаги мужу и уехать, не опускаясь до её уровня?
Как бы вы поступили на моём месте, девочки?