Поезд пришёл в половину второго ночи. Катя вышла на перрон и остановилась.
Одиннадцать лет. Она уезжала отсюда в двадцать три, с одним чемоданом и твёрдым решением никогда не возвращаться. Решение продержалось ровно до вчерашнего утра, когда позвонила тётя Люда — сестра отца, с которой они изредка переписывались — и сказала три слова: Валера умер. Инфаркт.
Катя тогда долго держала телефон в руке. Ждала, пока что-то шевельнётся внутри — горе, облегчение, хоть что-нибудь. Не шевельнулось. Стало только тихо.
Она взяла билет на вечерний поезд.
Город встретил её холодным апрелем и запахом мокрого асфальта. Привокзальная площадь изменилась — снесли старый рынок, поставили какой-то торговый центр со стеклянным фасадом. Но фонари были те же, и та же аптека светилась зелёным крестом на углу, и у Кати почему-то сжало горло — не от потери, она ещё не понимала, что потеряла, а от этого: от того, что всё было одновременно чужим и до боли знакомым.
Тётя Люда жила на другом конце города. Но Катя взяла такси и назвала другой адрес.
Улица Строителей, дом семь.
Таксист — пожилой, молчаливый — довёз без вопросов. Катя вышла, постояла у подъезда. Код на домофоне был тот же: четыре-ноль-три. Отец не менял его, наверное, лет двадцать. Он вообще не менял то, что работало.
Лифт поднял её на четвёртый этаж. Она шла по коридору и думала: зачем? Тётя Люда сказала, что тело уже забрали. Квартира опечатана. Завтра можно будет зайти с нотариусом.
Но она дошла до двери с цифрой «47» и остановилась.
Дверь была не заперта. Не просто не опечатана — нараспашку, на несколько сантиметров.
Катя толкнула её и шагнула внутрь.
В прихожей было темно и пахло так, как она помнила: немного пылью, немного табаком, который отец бросил лет десять назад, но запах остался в стенах. И ещё чем-то — не сразу поняла — кофе. Свежим кофе.
Она замерла.
Кто-то сварил кофе в квартире мёртвого человека.
И тогда из кухни донёсся звук...