Старенькая, цвета «кофе с молоком» «четверка» Галины Сергеевны, за последний час в восемнадцатый раз огибает центральную колонну паркинга. Снова и снова она уходит на очередной виток съезда вниз.
— Галина Сергеевна!
Она не слышит. Я кричу ей вслед, когда она проезжает мимо, но тщетно.
Она, Женщина лет тридцати с небольшим. Руки мертвой хваткой вцепились в баранку. Она ссутулилась, подалась вперёд, всем телом налегая на руль. В глазах – отчаяние. Она ищет выезд.
Так и хочется заорать ей, чтобы она остановилась. Просто, блин, затормозила.
Но толку не будет. Галина Сергеевна одержима. А единственное, что я усвоил на этой работе, – никогда не становись на пути у одержимых. У них нет ни терпения, ни сил, чтобы тебя услышать. Их цель – выезд. Найти родных, поесть, закурить сигаретку... что угодно, лишь бы прекратить эту бесконечную карусель проклятой парковки.
Встанешь на пути у такого – и тебе не поздоровится. Если здесь вообще может «не поздоровиться».
«Четверка» снова проплывает мимо. Галина Сергеевна неотрывно смотрит сквозь лобовое стекло. В этой машине есть ещё двое: два детских личика на заднем сиденье смотрят в боковое окно. Прямо на меня. Людочка и Яша. Девочка лет одиннадцать, может, двенадцать. И мальчик лет восемь, от силы девять.
Они следят за мной, провожают взглядом. В их глазах страх и недоумение.
Я машу им. Яша несмело машет в ответ, но сестра тут же шлепает его по руке. Людочка меня никогда не любила. Я её в этом не виню. Не то чтобы мы были знакомы. Наверное, я был первым, кого она увидела, когда они въехали на эту парковку. И после всего проведённого здесь времени, после всех этих кругов, кругов, кругов... я уверен, что она связывает именно меня с их несчастьем.
Как только они скрываются из виду, я поднимаюсь со своего табурета, сдвигаю дверь крохотной будки – моего офиса, моего дома, моего бытия – и выхожу наружу.
В нос бьёт густой запах выхлопа. Всегда бьёт. Не знаю, есть ли в будке какой-то волшебный фильтр или какая другая вентиляция, но как только я открываю дверь, вонь набрасывается на меня, будто я чувствую её впервые.
А это, мягко говоря, далеко не так.
Прихрамывая на левую ногу, я медленно бреду через бетонный настил к массивной центральной колонне, вокруг которой спиралью вьются все уровни. Я называю её колонной, потому что она круглая и высокая, идет от самого верха до самого низа. Но на самом деле это стержень, сердце парковки. Она держит все это сооружение, скрепляя бесчисленные ярусы и одновременно служа съездом и подъемом для клиентов.
Клиенты. Это слово вызывает у меня смех каждый раз, когда я его вспоминаю. Клиенты ли они? Заплатили ли они за привилегию бесконечно кружить по уровням, не имея возможности уехать? Я думаю о них скорее как о жертвах. Пленниках. Потерянных душах.
Но тогда кто я? Хороший вопрос.
«Клиенты», и я делаю пальцами жест кавычки, когда говорю это слово, заезжают сюда в разном настроении – весёлые, грустные, всякие. Получают талончик в автоматическом шлагбауме на въезде, потом кружат вверх по пандусу, пока не найдут идеальное парковочное место. Для них это просто ещё один день. Прогулка по магазинам, обед с другом, а может, прошмыгнуть в местную гостиницу на запретное свидание.
Потом они возвращаются. И тратят вечность на поиски своей машины, потому что почему-то, каким-то волшебным образом, она оказывается не там, где они её оставили. Она должна быть на втором уровне. Нет, погодите. На третьем. Четвертом, пятом, шестом... неважно. Они ищут, ищут и ищут, пока наконец, заметив меня, сидящего в будке на этом уровне, не спешат ко мне за помощью.
Некоторые вежливо стучат в стекло. Некоторые молотят кулаками, уже до предела взвинченные. Некоторые матерятся и кричат, другие просто плачут. Несколько человек ко мне так и не подошли. И их я тоже не виню. Видок у меня, должно быть, тот ещё. Какой-то хмырь сидит в будке, которой вообще не должно быть здесь. И смотрит, как они потихоньку сходят с ума. Я бы и сам, увидев себя со стороны, заподозрил неладное.
Те, кто подходит ко мне, независимо от того, плачут они, кричат или просто растеряны, всегда говорят одно и то же, только разными словами.
— Я не могу найти свою машину.
— Я не помню, где припарковался.
— Вы не поможете найти машину? Кажется, я заблудился.
Вариантов бесконечное множество, но суть одна. Они потерялись.
К их счастью — я смотритель. Моя работа помогать, сориентировать на многочисленных уровнях, пока они не найдут своего железного коня.
К их несчастью — это ровным счётом ничего не меняет.
Взять, к примеру, Галину Сергеевну. Она со своими двумя детьми заехала на парковку... в каком году? Восемьдесят третьем? Восемьдесят четвертом? Пытаюсь вспомнить, какая музыка играла у неё по радио. Кажется, что-то из Пугачевой, но, может, и Антонов. Трудно вспомнить.
Она въехала, и я видел, как она проехала мимо меня, поднимаясь по уровням. Понятия не имею, почему она забралась так высоко, с двумя-то детьми. Надо было парковаться на нижних ярусах, тем более что лифт здесь – дрянной, и большую часть времени приходилось топать по лестнице, чтобы спуститься на улицу. Но это была её жизнь, не моя. Что я о ней знаю? Может, ей нравились физические нагрузки. Может, она злилась на детей и в наказание заставила их тащиться пешком по бесконечным лестничным пролетам. Что было бы глупо, ведь она наказывала и себя тоже. Особенно на обратном пути.
Но, полагаю, в этом-то и вся суть, не так ли? Какое-то наказание. За что? Ну, это не мне знать или решать. Как я уже сказал выше, я здесь просто смотритель.
Когда Галина Сергеевна наконец подошла к моей будке, она была в жутком состоянии. Её пышная прическа, которую тогда называли «Аврора», опала и прилипла мокрыми прядями к потному лбу, раскрасневшимся щекам и влажной шее. Глаза сузились от беспокойства и растерянности. Кофта, вся в каких-то ярких геометрических фигурах, висела на ней мешком, пропитавшись потом. Дети выглядели не лучше.
Девочка была в белой футболке с желтыми рукавами. На груди было лицо какого-то смазливого паренька из популярной группы, не помню уже какой. Её футболка тоже была потной, но не так сильно, как у матери. Впрочем, на Галине Сергеевне были плотные бежевые вельветовые брюки, а на девочке – джинсовые шорты с высокой талией.
Людочка впилась в меня взглядом ровно с той самой секунды, как вместе с матерью подошла к окну. Мальчик, казалось, вообще не обращал на всё это никакого внимания. Он мельком глянул на меня и отвернулся, ему было скучно. Он не был ни потным, ни мокрым. Он был спокоен как удав.
Но это было ненадолго.
— Извините. Простите, что беспокою, но я не могу своё парковочное место, — Галина Сергеевна растерянно огляделась. — Я думала, что оставила машину на пятом уровне, но когда поднялась туда, её не было. Вы не переставляете машины?
Я сдвинул окошко.
— Для этого мне понадобились бы ваши ключи, гражданочка. Ключи ведь у Вас?
Галина Сергеевна достала из сумочки связку ключей и нервно звякнула ими передо мной.
— Да, конечно. Простите, глупость спросила.
— Здесь никогда не бывает глупых вопросов, гражданочка. Лишь отчаянные.
Эта фраза сбила её с толку ещё больше. А взгляд девочки стал ещё злее. Мальчик же просто стоял, и было видно, что ему хочется ковырять в носу, но он знает, что его за это отругают. Я за версту чую тех, кто ковыряет в носу.
— Кхм… не могли бы вы нам помочь? Может, вызовете по рации других смотрителей, спросите, не видели ли они бежевую «четверку» на их уровне? — Она посмотрела на свои брюки. — Примерно такого же цвета.
— Простите, гражданочка, но у меня нет рации.
Я встал с табурета, чтобы показать ей, что у меня ничего нет. Я также специально слегка отодвинулся, чтобы она могла хорошенько рассмотреть внутренности моей будки. Мой табурет, моя кружка с чаем, моя газета, мой тормозок и мой фонарик. Это всё, что она увидела, потому что это всё, что там было. Это всё, что есть. И, вероятно, всё, что когда-либо будет.
— Ох, — плечи Галины Сергеевны опустились, на лице было одно лишь разочарование. — Как жаль.
— Мам, я писать хочу.
— Яша, ну что за слова! Нужно говорить «Я хочу в туалет», — поправила она. — Я так понимаю, туалет тут есть на каждом уровне, но они не всегда работают. Спасибо… э-э… мои детишки устали ходить по лестнице, да и я сама выдохлась, так что… не знаю. Я надеялась, у вас есть какая-нибудь тележка или что-то, чтобы Яшу вней повозить, пока мы не найдем машину.
Её вопрос повис в воздухе. Я просто улыбнулся ей и сдвинул дверь будки.
— Тележки нет, но я могу вас проводить. Вы говорили, пятый уровень?
— Да, пятый, правда, дети?
Девочка отшатнулась, когда я открыл дверь, но потом замерла на месте. Отвечать матери она, кажеться, совсем не собиралась. Её глаза были прикованы ко мне, и если бы взглядом можно было убить, я бы, к моему счастью, уже был мёртв.
Но в тот день удача мне не улыбнулась.
Мальчик пожал плечами и уставился в потолок. Полагаю, он видел там только бетон и еще раз бетон. Но в этом месте никогда не знаешь наверняка.
— Пойдемте за мной, я вас отведу. Уверен, мы быстро найдём вашу машину.
— Но нам все равно придется пешком тащиться, да? — враждебность девочки ко мне возросла на добрый порядок.
Мать почувствовала беспокойство дочери и потянулась, чтобы похлопать её по плечу, но девочка отдернулась. В ответ Галина Сергеевна лишь рассмеялась.
— Девочки в этом возрасте… — она повернулась и глядя на дочь, выдавила из себя улыбку. — Людочка, давай будем вежливы с дядей. Он же нам помочь хочет.
— Прям медаль ему за это дать, — Люда закатила глаза и отвернулась.
Галина Сергеевна виновато улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ, пытаясь немного её успокоить. Даже капелька доброты здесь, и тогда, и сейчас, дорогого стоит.
— Следуйте за мной, — я взял фонарик с маленькой полки у табурета. — Мы мигом.
— О, прекрасно. Спасибо. — Галина Сергеевна покрутилась на месте. — Э-э, а это какой уровень? Я не видела номера, когда мы вывернули с лестницы.
— Этот уровень – тот, на котором вы находитесь, — сказал я, зная, что это её ни капли не удовлетворит.
— Смешно, да, но какой у него номер? Мы на четвёртом или шестом? Может, на восьмом?
— Это уровень, на котором вы находитесь — не главное. Я доведу вас до машины. Готовы?
Галина Сергеевна продолжала оглядываться, её дыхание вдруг стало частым, словно у неё вот-вот начнется паническая атака. Я насмотрелся на них за эти годы.
— Гражданочка, не волнуйтесь. Я провожу вас.
Она кивнула и улыбнулась мне.
— Спасибо.
Я указал на пандус, ведущий наверх.
— Сюда.
— Вы предлагаете нам пешком по съезду тащиться? Глупость какая. Почему не по лестнице? — взвилась Люда.
— Людочка, прекрати сейчас же!
Я одарил девочку своей самой нежной улыбкой. Она ответила мне своей самой ядовитой гримасой.
— На лестнице вы свой уровень не найдёте. Иначе вы бы уже давно сидели в машине. Просто идите за мной, и я вас выведу.
Я пошёл вверх по пандусу, не дожидаясь, последуют ли они за мной... но они всегда следуют. Через пару секунд я услышал за спиной звук шагов, который эхом отразился от пандуса и затерялся на следующем уровне. Когда мы добрались до него, я продолжил идти дальше.
— Простите… А где остальные машины? Раньше здесь было гораздо больше машин.
Она была права. Следующий уровень был совершенно пуст. И я не стал говорить ей, что уровень после него тоже будет пуст. И следующий за ним тоже, и так далее.
— Уехали, — продолжая идти ответил я.
Круг за кругом мы шли, пробираясь наверх, к их машине. У Галины Сергеевны больше не было вопросов. Дети тоже молчали. Когда мы добрались до уровня, на котором оказалась их машина, они чуть не расплакались хором. Тут же бросились к своей старенькой «четверке», которая в то время была ещё не очень старой, и запрыгнули внутрь так быстро, как только могли. Галина Сергеевна завела машину, и стекло со стороны водителя со скрипом опустилось.
— Ох… огромное спасибо вам. Хорошего дня.
— И вам того же, гражданочка. И вам того же.
Они выехали с парковочного места, и я отступил назад, давая им достаточно пространства, чтобы проехать мимо. Девочка злобно зыркнула, мальчик помахал, а мать вела машину, её руки с силой вцепились в руль.
Я смотрел, как они съезжают по пандусу. Затем последовал за ними, медленно спускаясь, направляясь обратно в свою будку.
С тех пор они все кружат и кружат, отчаянно пытаясь найти первый этаж. Они никогда не останавливаются, никогда не сбавляют ход. Просто продолжают кружить с той же скоростью.
Если бы они остановились, если бы хотя бы замедлились, если бы Галина Сергеевна опустила окно и спросила меня, я бы с радостью ей ответил. Ну, может, не с радостью, но охотно. Сказал бы, что первого этажа тут нет. И уже никогда не будет. С того самого момента, как она взяла парковочный талон и поехала вверх по первому пандусу. Но она не была готова услышать правду тогда, и не готова услышать её сейчас.
Стоя у центральной колонны, я прикладываю руку к гладкому бетону. Я чувствую гул и вибрацию тысяч машин, миллионов машин, миллиардов машин, все они кружат, все ищут выход, все ищут способ уехать.
Они никогда его не найдут.
Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Затем осторожно возвращаюсь в свою будку, захожу внутрь и задвигаю дверь. В животе урчит, напоминая, что я голоден, хотя аппетита у меня не было уже очень, очень давно.
Я неохотно открываю свой тормозок и смотрю на содержимое. Бутерброд с «Докторской», два толстых куска. Пакетик мятных пряников, от фирмы, которая давным-давно обанкротилась. Бутылка «Тархуна» от другого производителя, которого больше нет. Красное яблоко с как всегда подбитым бочком. И шоколадная конфета «Мишка косолапый».
Я беру конфету и медленно верчу её в пальцах, изучая синюю фольгу и знакомую картинку. Я разворачиваю конфету и кладу её в рот, не дожидаясь, пока съем остальное. Я давно перестал ждать. Зачем чего то ждать, если можно съесть шоколад прямо сейчас? К тому же, нет смысла смаковать. Конфета появится снова, когда я в следующий раз проголодаюсь. Как и бутерброд, и «Тархун», и яблоко, и сухарики.
Они всегда здесь, в моем тормозке, когда я голоден, хочу я есть или нет.
Пока я разворачиваю бутерброд и силой выталкиваю из головы образ своей супруги, я слышу визг шин. Я узнаю этот визг. Я знаю эти шины.
Черный BMW E34, «бумер», вылетает из-за колонны. Он несётся вверх. Когда он равняется с моей будкой, то резко останавливается. Слышно, как с той стороны открывается водительская дверь. Затем появляется голова на тощих плечах. Водитель, паренёк намного выше меня, со светлыми волосами до плеч и холодными голубыми глазами, поворачивается и кладет руки на крышу своей «бэхи». Он секунду пялится на меня. Затем, все ещё глядя на меня, лезет в задний карман джинсов и достает пачку «Мальборо» и «зиппу». Пачка всегда находится в заднем кармане. И как она не ломается и не мнётся — ещё одна загадка этого места.
Он сует сигарету в рот, щёлкает зажигалкой и прикуривает, всё также не сводя с меня глаз. После долгой затяжки дым вырывается из его ноздрей, создавая облако вокруг головы, похожее на нимб. Он делает ещё одну затяжку, но на этот раз выдыхает ртом, направляя дым в сторону. Он смотрит на меня, пока я не сдвигаю окошко и не высовываюсь, опираясь рукой на раму. В руке у меня бутерброд, и я откусываю кусок, медленно жуя в ожидании, пока он заговорит.
— Так и не узнал, как тебя звать.
Парень делает третью затяжку.
— Нет, не узнали.
— Но ты-то мое имя знаешь, да?
— Да, знаю. Вас зовут Виктор. Витёк.
— Точняк. Витёк.
Я откусываю ещё кусок бутерброда и жую. Снова жду. Витёк делает четвертую затяжку, потом пятую.
— Нечестно как-то выходит, а? Ты мое имя знаешь, а я твоё — нет.
Я пожимаю плечами и глотаю.
— Вы никогда прежде не интересовались.
— Ну, так я сейчас интересуюсь.
— Так поздно уже. Спросили бы, когда мы впервые встретились, я бы сказал. А сейчас — не скажу.
— Во как… И как мне тебя кликать теперь?
Я вздыхаю и откусываю ещё кусок, пока он пялится и делает очередную затяжку. Он курит. Я жую.
— Вам что-то нужно сегодня, Витёк? Или просто мимо проезжали?
Он смеётся и фыркает дымом из носа.
— Похоже, просто мимо.
Он делает последнюю затяжку и бросает ещё тлеющий окурок через крышу машины на бетон. Он катится и катится, останавливаясь всего в паре метров от моей будки.
— Увидимся, мужик из будки.
Затем он запрыгивает обратно в свой «бумер», газует и срывается с места, виляя задом на следующем пандусе. За ним остаются дымящиеся следы резины, и я закрываю окно, пока едкий дым не рассеется.
Я доедаю бутерброд, потом пряники и, наконец, яблоко, глядя, как следы от шин «бумера» Витька медленно исчезают. К тому времени, как я допиваю «Тархун», следов уже как будто и не было. Чёрт его знает, может, их и вовсе не было. Но они снова появятся в его следующий заезд. Это уж точно.
Чувствуя легкую усталость после такого сытного обеда, я откидываюсь на табурете, прислонившись к стене напротив раздвижной двери, и беру свою газету. Может, сегодня она будет другой. Человек всегда должен надеяться.
Но, конечно, это все та же газета. Не та, которую я много лет назад принес с собой на работу. Нет, та была исписана статьями о Чернобыле и путче ГКЧП. Я, должно быть, прочитал её сто тысяч миллионов раз, прежде чем она изменилась.
И да, она время от времени меняется. Следующая версия, на которую я пялился, должно быть, лет пять или больше, гласила жирным заголовком о «шоковой терапии» Гайдара. Та, что была после, — специальное приложение о последних модных тенденциях, от вареных джинсов до причесок в стиле Пугачевой. Потом была газета, одержимая Ельциным. На первой полосе следующего выпуска было лицо какого-то бедного олигарха. Он выглядел таким же грустным и потерянным, как и все люди, разъезжающие по парковке в поисках первого этажа, который они никогда не найдут.
И вот, как обычно здесь бывает, я только устраиваюсь поудобнее, чтобы почитать о том, как интернет скоро изменит розничную торговлю, как слышу приближающийся пикап. Его трудно не заметить. Хлопки из глушителя каждый раз возвещают о его скором прибытии.
Неохотно я снова сворачиваю газету и кладу её рядом с пустым тормозком. Затем жду. Через три минуты из-за колонны, ковыляя, появляется старенький ГАЗ-69, «козлик», и едет вниз. За ним тянется шлейф густого серого выхлопа, каждые несколько секунд прерываемый клубом черного дыма и громким хлопком. Пикап останавливается. Я слышу, как скрипят тормоза, а затем ещё один выстрел разносится по парковке, когда из выхлопной трубы вырывается столб черного дыма. Двигатель глохнет, немного посопротивлявшись, прежде чем затихнуть в ровном «тик-тик-тик», пока остывает раскаленное железо.
— Здорово, молодой человек! — кричит мне водитель, открывая дверь и ставя ногу на бетон. — Заправь-ка её до полного да масло глянь, пока суть да дело!
Мужичок невысокий, коренастый, с руками, похожими на толстые варежки. Лицо покрыто седой щетиной, и он чешет подбородок, потягиваясь и оглядываясь.
— У тебя тут сортир есть, сынок?
— Есть, Степаныч. Прямо за вами. Дверь в колонне с надписью «Туалет».
Я указываю мимо его пикапа на утопленную нишу, где находится дверь.
— Да я знал. Просто проверял тебя, сынок. — Степаныч хмурится и продолжает чесать подбородок. — Я тебя знаю?
— Это слишком сложный вопрос, Степаныч, но я вас знаю. Кстати, бумагу завезли. И полотенца тоже. Если мыло кончится, только крикни. В следующий раз, как приедешь, будет полный набор.
— А? Ну… ладно тогда. — Он ещё раз потягивается и начинает спереди обходить свой пикап. — Масло проверить не забудь, сынок. Ласточка моя словно котёнок мурлычет, и я хочу, чтобы так и оставалось.
Он звонко хохочет и идет в туалет. Я так и не уверен, шутит он или нет насчет масла и мурлычущего двигателя. Общение со Степанычем таково, что, хотя он и довольно приятный мужик, он та ещё загадка. Он и его «козлик» были здесь уже тогда, когда однажды утром я понял, что я больше не на работе, а где-то совсем в другом месте, даже если оба этих места — и были, и есть — эта парковка.
— Ну, сынок, вид у тебя какой-то потрёпанный. Всё в порядке? — спросил он меня, когда я, в тот первый день, подбежал к его машине, пока он медленно ехал к пандусу вниз. Или, может, это был мой последний день. Я уже успел спуститься, подняться, спуститься, подняться, взад-вперед и обойти всю парковку в поисках выхода. Я не только не нашёл выход, но, насколько я мог судить, первый этаж отсутствовал. Я мог добраться до второго, до верхнего, до всех уровней между ними, но первого этажа просто не было.
— Нет, не в порядке. Можно с вами отсюда уехать, пожалуйста?
— Отсюда? — Степаныч огляделся, потом нахмурился. — Зачем?
Я не ожидал такого вопроса. Он на мгновение сбил меня с толку.
— Слушай, сынок. Ты, конечно, можешь заскочить ко мне, но должен сказать, тебя ждет горькое разочарование.
— Мне всё равно. Мне просто нужно отсюда выбраться. Пожалуйста.
— Ну, сынок, в этом-то и есть твоё горькое разочарование. Отсюда нет выхода. С этого момента начинается конец всего сущего для тебя.
Он, должно быть, увидел выражение моего лица, потому что одарил меня доброй, ясной улыбкой.
— Знаю, знаю, это нелегко принять. Я бы посоветовал тебе прогуляться. Проветрить голову. — Он вытянул шею и оглянулся наверх, откуда только что приехал. — Возвращайся в свою будку и делай свою работу. В труде есть свобода, сынок. Помни это.
— Делать свою работу?
Он мгновение смотрел на меня, потом покачал головой.
— Вижу, тебе понадобится время. — Степаныч грустно ухмыльнулся, затем включил передачу и покатил прочь. — А времени у тебя будет навалом. Поверь мне. Когда будешь готов, я буду рядом. А до тех пор… ну, скорее всего, я тебя не знаю.
— Что это значит?
Степаныч только снова рассмеялся и уехал, оставив меня совсем одного.
Так как я совсем не знал, что мне ещё делать, я последовал его совету и пошёл гулять. Я обошел парковку сверху до почти самого низа, не забывая сворачиваться калачиком на каждом уровне и в слезах засыпать. Может, он никогда и не имел в виду ничего подобного, но я делал именно так. И каждый раз, просыпаясь, я оказывался на табурете в будке, как будто только что проснулся после случайной дремы. Я вылетал из неё и снова начинал ходить, потом оказывался в углу, рыдая, и, наконец, снова просыпался на табурете. Не спрашивайте, как давно это было. Я уже не могу ответить. Время здесь течет иначе.
И Степаныч был уже не таким, когда я увидел его в следующий раз. Может, через неделю, или месяц, или год после того, как я стал постоянным жителем этого места, «козлик» Степаныча, пыхтя и стреляя из глушителя, съехал по пандусу, остановившись напротив моей будки, как и сегодня. Он выпрыгнул, улыбнулся и крикнул:
— Здорово, молодой человек! Заправь-ка её до полного да масло глянь, пока суть да дело!
Он огляделся, как и сегодня, и спросил:
— У тебя тут сортир есть?
Было несколько вариантов, как я мог бы повести себя во время той второй встречи со Степанычем, большинство из них — положительные. Я мог бы снова попросить о помощи. Я мог бы попытаться заставить его объяснить, что происходит. Я мог бы спросить, не хочет ли он разделить со мной мой бутерброд с колбасой, тот самый, который я ел снова и снова. Много чего такого.
Тогда я не пошёл по положительному пути. Ярость сорвала крышу, и я вылетел из будки. Кулаки сжались, челюсти сжались, всё внутри меня сжалось.
— ТЫ! ТЫ МЕНЯ БРОСИЛ!
К чести Степаныча, он тут же попытался меня успокоить. Он поднял руки в умиротворяющем жесте и попытался меня урезонить, но тогда меня было не урезонить. Всё, что я видел, было «красной тряпкой». И всё, чего я хотел, — это выместить свое разочарование, свою боль и свой страх на чем-то или на ком-то. И Степаныч выглядел идеальным кандидатом.
В свою защиту скажу, в тот момент я думал, что за всем этим стоит Степаныч. Я думал, что он заманил меня в ловушку на парковке, оставив меня вечно бродить, плакать и просыпаться в полном одиночестве на проклятом табурете. В то время другие машины ещё не начали появляться. Всё, что я знал, — это то, что Степаныч был там до меня. До того, когда всё это началось. И вот он снова здесь, ведёт себя так, будто ничего не произошло, и просит меня заправить ему бак и проверить масло. Нет уж. Я этого не потерпел.
Я прижал Степаныча к борту его «козлика» и схватил за горло.
— ЧТО ТЫ СО МНОЙ СДЕЛАЛ? ПОЧЕМУ Я ЗДЕСЬ?
Он не ответил, потому что не мог ответить. Я буквально душил его. Он царапал мою руку, потом попытался поцарапать мне лицо. Я отшвырнул его ослабевшую дряблую старческую руку, а затем ударил его прямо в солнечное сплетение, мгновенно свалив с ног. Когда он упал на колени и посмотрел на меня, я увидел в его глазах искреннее недоумение. Он поднял дрожащую руку, отстраняя меня, но это ему не помогло.
В тот денья избил его до полусмерти. Потом оставил полуживого на холодном бетоне и вернулся в свою будку. Я от корки до корки, раз двадцать прочитал газету. Каждый раз, когда я заканчивал и выглядывал наружу, Степаныч был там, скорчившись в кучку у борта своего «козлика». И я снова возвращался к чтению того, что уже прочитал тысячу раз.
На следующее утро я проснулся, разумеется, на своем табурете, Степаныч и его «козлик» исчезли. Вскоре после этого начали прибывать другие машины, и началась моя настоящая работа.
Но сейчас, когда я сижу и улыбаюсь, глядя на «козлик» Степаныча, я вспоминаю хруст его лица под моими кулаками, о том, как он скулил, когда я продолжал бить и бить его. Как наконец обмякло его тело, когда мой последний удар пришёлся в аккурат ему по макушке.
Именно воспоминание об этом ужасном избиении подпитывает меня. Я сделал что-то ужасное, и я должен за это заплатить. Так ведь устроен этот мир, да? Космическая карма и вся эта хрень.
Поэтому, когда Степаныч выходит из туалета и кричит мне:
— Все в порядке, сынок!
Я ору в ответ:
— Да, уважаемый! Все заправлено, и двигатель мурлычет как котёнок!
— Спасибо, сынок. Сколько с меня?
— Ничего не нужно, Степаныч. За счет заведения. Надо же заботиться о самом любимом клиенте, верно?
— Ну, это очень приятно. Благослови тебя Господь.
— И Вас, Степаныч. И Вас.
Он уезжает. «Котенок» мурлычет примерно так же хорошо, как восьмидесятилетний сиамский кот, отрыгивающий комки шерсти. Когда последний хлопок эхом доносится из глубин парковки, я знаю, что он закончил свои круги и, вероятно, вернется не скоро. Или может вернуться через пять минут. Это же Степаныч.
Никогда не знаешь, когда он появится.
Когда на парковке снова воцаряется тишина, я откидываюсь на спинку стула и думаю о том, чтобы вздремнуть. Может, я просплю до самого утра, пропустив ужин и долгую ночь впереди. Меня это вполне устраивает. Ведь ужин будет тот же: бутерброд с колбасой, пакетик мятных пряников, яблоко и бутылка «Тархуна». Да, и конфета «Мишка косолапый»! Так что я не против, если пропущу. Все равно это ничего не меняет. Я однажды пытался заморить себя голодом, но ничего не вышло. Спустя, казалось, не одну неделю, когда от меня, по идее, должны были остаться только кожа да кости, всё, что произошло, — это то, что я оказался скорчившимся на дне будки, мучаясь от голодных болей.
Но как только я собираюсь подремать, я слышу шум. Двигатель машины. Двигатель, который я раньше не слышал. И да, я могу различать все двигатели, с которыми сталкиваюсь. Галина Сергеевна, Витёк, Степаныч, конечно, его трудно не узнать. Таня на своём «Додже», Аня на «Москвиче», та милая парочка, Ильины, на их «Волге», плюс разные другие обитатели этой парковки. Я знаю все их двигатели, но этот — другой. Этот двигатель действительно мурлычет так, как, я думаю, Степаныч верит, что мурлычет его «козлик».
Я встаю со стула, выхожу из будки и замираю, пытаясь понять, откуда доносится звук. Сверху или снизу?
Сверху. И как только я это понимаю, по пандусу на бешеной скорости несется служебка. Женщина за рулем видит меня, бьет по тормозам и выпрыгивает из машины. Она в милицейской форме, волосы выбились из-под пилотки, лицо бледное, но собранное.
И есть одна проблема. Серьезная проблема. Она держит пистолет. И пистолет направлен прямо на меня.
— Стоять! Назовите себя! Я старший лейтенант Вольская! Что это за объект? Где выезд?!
Старший лейтенант? Кого это она тут… А, это ко мне! Мне было за тридцать, когда я начал тут работать. Конечно, это было давно. Но что такое время для этого места? Здесь никто не стареет. Галина Сергеевна и ее дети остаются такими же малышами. То же самое с Витьком. А Степаныч должен был бы уже давно умереть. Но он все тот же старый Степаныч, что и при нашей первой встрече. Но теперь, когда я об этом думаю, когда я в последний раз смотрел в зеркало? Они есть в туалетах, но, честно говоря, я не заглядывал в них целую вечность. Да и зачем? Здесь ничего не меняется. Всегда одно и то же, никогда ничего нового.
Женщина делает паузу, пока я перевариваю её звание и вопрос. Потому что в следующую секунду она стреляет.
Боль вспыхивает в животе, и я падаю на землю. Она что, только что в меня выстрелила? Серьезно?
Мне удается приподняться, чтобы посмотреть на свой живот. Да, кровищи много.
— Я не повторяю дважды! Выведите меня отсюда, или я вас пристрелю!
Я прикладываю руку к животу и чуть не кричу, хотя едва прикоснулся. Я смотрю на кровь на своей руке и хмурюсь. Затем смотрю на разъяренную вооруженную женщину, идущую ко мне, и говорю:
— Ну, это что-то новенькое.
И тут же отключаюсь.
***
Когда я прихожу в себя, я снова на своем табурете, всё как обычно. Я немного дезориентирован. Что-то случилось. Но что? Я встаю со стула и потягиваюсь, как всегда после пробуждения. Только на этот раз я сгибаюсь пополам от боли и падаю на колени. Вот тогда я и вижу лужу крови под стулом. Да, это нехорошо.
Я делаю несколько глубоких вдохов. Вдохи тоже причиняют адскую боль, но не такую сильную, как потягивание. Протянув руку назад, я хватаюсь за край стула и подтягиваюсь. Боль пронзает меня, и я едва могу забраться на стул. Я просто немного отдохну. Посмотрю, как пойдёт после короткой дремы.
Тут я замечаю кое-что. Моя кружка исчезла. Газета тоже.
— Какая гадость… — я вскрикиваю, удивленный, поняв, что женщина-милиционер, которая в меня стреляла, стоит прямо у моей будки. Она поднимает кружку в знак приветствия. — Сколько лет этой бурде?
— Много, но лучше, чем ничего.
— Сомневаюсь, — она с ног до головы оглядывает меня. — Простите за то, что подстрелила вас. Я пыталась вызвать помощь, но рация не работает. Связи нет. — Она поворачивается и оглядывает парковку. — Неудивительно. Это место ненормальное, да?
— Нет. Не нормальное.
Я ерзаю на стуле, пытаясь устроиться поудобнее. Найдя положение, в котором не кажется, что мне в живот вбивают гвоздь, я отвечаю ей тем же и оглядываю ее с ног до головы. Она выглядит как человек, который привык к порядку, и теперь порядок рухнул. От неё исходит одно лишь отчаяние, несмотря на её строгий вид.
— Кого преследовали?
— Что? — женщина резко поворачивается и смотрит на меня. — С чего вы это взяли?
— Ни с чего. Просто догадка.
— Вы ошиблись. — Она протягивает мне мою кружку, я беру её и ставлю на полку рядом с фонариком. Я даже думать не могу о том, чтобы сделать глоток. — Это вещь была не ваша.
— Да, но мне очень хотелось пить, а я так не смогла открыть ваш тормозок, чтобы посмотреть, есть ли у вас вода.
— Воду можно набрать из-под крана в туалете. — Я начинаю поднимать руку, чтобы указать на центральную колонну, но боль слишком сильная, и мне приходится кивнуть. — А у меня из питья только чай и «Тархун».
Я делаю несколько неглубоких вдохов и жду, пока боль утихнет.
— Можно мою газету обратно? Это одна из немногих вещей, которые я могу назвать своими.
— У меня нет вашей газеты.
— Есть. — Но она тут же указывает на мой живот. — Я засунула её вам под свитер, пыталась остановить кровотечение.
— Ох, спасибо.
Осторожно, очень осторожно я поднимаю рубашку и вижу, что она сделала именно то, что сказала. Газета почти полностью пропиталась кровью. Это нехорошо.
— Так вы скажете мне, что, чёрт возьми, тут происходит? — её глаза вспыхивают гневом. Гнев, который я видел много раз. Сосредоточенная ярость. — Если это какая-то ловушка, спецоперация… У меня патронов ещё хватит. И я не побоюсь всадить в вас ещё парочку.
— Женщина. Расслабьтесь, а? Вы уже в меня один раз шмальнули. Хватит угрожать.
— Я на горьком опыте знаю, что бывает, когда не угрожаешь людям, которые стоят у тебя на пути.
— А я разве у вас на пути?
— Да, вы здесь смотритель, значит, знаете, как выбраться. Мне нужно выбраться. Но вы отказываетесь мне говорить, как. Так что да, вы стоите у меня на пути.
— Отсюда нет выхода. По крайней мере, я его не нашёл. А я, поверьте, пытался.
— Бред!
— Это не бред, — кряхчу я, ёрзая на стуле. Мне требуется мгновение, прежде чем я могу снова заговорить. — Слушайте, вы же были внизу?
— Да.
— И что там происходит?
— Может я покажусь сумасшедшей, но там нет низа. Я просто продолжала кружить, кружить и кружить на одном и том же проклятом уровне, пока не развернусь и не поехала наверх.
— Вот вам и ответ.
— Бред! — она отходит от будки к краю парковки, я провожаю её вглядом, не поворачивая головы. Любое движение мучительно.
Женщина указывает на парапет с той стороны парковки и на открытое пространство за ним. — Видно же улицу. Если видно улицу, значит, можно на неё попасть.
Этот текст действительно страдает от «кальки» — прямого перевода английских конструкций, которые в русском языке звучат искусственно (например, «чувствую себя нарушенным» или «как сукин сын»).
Я переработал текст, адаптировав его под живую русскую речь, сохранив при этом атмосферу сюрреалистичного кошмара и добавив немного «локального» колорита (учитывая марки машин и звания).
***
Она подходит к парапету и перевешивается через край.
— Я вижу людей внизу. Вижу машины. Вон та улица, с которой я свернула, она прямо под нами! — Она складывает ладони рупором и надрывно кричит: — ЭЙ! ЛЮДИ! ПОСМОТРИТЕ НАВЕРХ! ВЫЗОВИТЕ КТО-НИБУДЬ ПОМОЩЬ! МЫ В ЛОВУШКЕ!
Она кричит ещё и ещё, а я просто сижу, погружённый в боль, и жду, когда она выдохнется. Наконец она отталкивается от парапета и оборачивается ко мне.
— Они даже головы не подняли. Будто меня здесь нет.
— Да, я это тоже проходил. Часами орал, пока голос не сел. Они никогда не смотрят вверх.
— Но выход же должен быть! Если есть въезд, должен быть и выезд.
Она бросается к своей машине и дергает ручку водительской двери. Склонившись над сиденьем, она что-то лихорадочно ищет, ругаясь сквозь зубы, пока наконец не вскрикивает: «Есть!» — и выпрямляется, зажав что-то в пальцах.
— Талон! Вот, смотрите, я получила его на въезде. Зачем мне давали талон, если отсюда нельзя уехать? В чем тогда смысл?!
Я пожимаю плечами, и даже от этого движения в животе словно проворачивают раскаленный штык.
— Талоны получают все. За годы они менялись, их теперь печатает автомат, насколько я понимаю. Но получают их все без исключения.
— «Менялись за годы»? О чем вы вообще? — Она подходит вплотную и трясет бумажкой перед окном моей будки. — Посмотрите на дату. Посмотрите!
Я перевожу взгляд на талон, а потом на неё.
— Ну? Видите? Выдан пятнадцать лет назад. КАКОГО ЧЕРТА? КАК Я МОГУ НАХОДИТЬСЯ ЗДЕСЬ ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ? Это бред! Я не могла кружить здесь столько времени, прежде чем всё это случилось.
— Вы имеете в виду — прежде чем остановились и подстрелили меня?
— Да! И мне жаль. Наверное. Я ещё не поняла. Я даже не знаю, кто вы такой.
— Ну да, логично. Прежде чем дырявить человека, стоит хотя бы спросить его имя.
Она смотрит на меня, я на неё.
— Ну и... как вас зовут?
— Сначала вы представьтесь.
— Да неужели. Вы что, не помните собственного имени?
Я криво усмехаюсь. Совсем чуть-чуть, потому что смеяться сейчас — это пытка.
— Если честно? Нет. Не помню. Забыл в тот самый момент, когда осознал, что в ближайшее время отсюда не выберусь. — Я смотрю из будки на её машину. — Водитель за водителем, все едут мимо. Кто-то притормаживает, кто-то нет. Кто-то орёт на меня, как вы. Кто-то просто смотрит и плачет. Но до сих пор почти никто не спрашивал, как меня зовут. По крайней мере, спрашивал не сразу. Забавно, что мы об этом заговорили — сегодня (или когда там это было) Витёк тоже спросил моё имя. А теперь вот вы. Странно всё это.
— Вы только это считаете странным? — Она смеётся. — И что же? Вы хотите, чтобы я поверила, будто вы забыли своё имя, потому что его давно никто не спрашивал? — Она снова смеётся, но смех у неё горький, злой. — Что за чушь!
— Вы так и не представились. Вы-то своё помните?
— Да, своё имя помню прекрасно. Старший лейтенант милиции Кристина Вольская!
— Господи. Вы так его произнесли, будто я просто обязан его знать.
— Да. Обязаны. Я при исполнении. А вы препятствуете... — Кристина замолкает и поджимает губы, изучая меня. — Впрочем, вам, наверное, уже плевать на такие вещи, не так ли?
Я осторожно лезу под рубашку и достаю газету. С нее капает кровь, но уже не так сильно. Я кладу окровавленную бумагу на подоконник, откидываюсь на стенку будки и хлопаю ладонью по передовице.
— Если про вас тут ничего нет, значит, я вас не знаю.
— Еще бы! Газета древняя, удивительно, что в пыль не рассыпалась. Кто вообще сейчас читает бумажные газеты?
Она осматривает мою будку. Мне неприятно это бесцеремонное любопытство, но я молчу. Адаптация всегда проходит тяжело, так что я стараюсь проявить терпение. Бог свидетель, я и сам привыкал к этому месту не лучшим образом.
— Где терминал? У вас даже компьютера нет?
— Слышал о них, но у меня такого нет. Они не совсем из моей эпохи.
— А это что вообще такое? — Кристина обводит руками будку. — Почему она здесь? Будка уже есть на въезде. Зачем ещё одна здесь, наверху? Никакой логики.
Прежде чем я успеваю подтвердить, что логики тут и правда нет, до нас доносится визг шин. Я слишком хорошо знаю этот звук.
— Уберите машину с дороги. Он не привык тормозить.
— Что? Кто не привык? — она вскидывает голову, её глаза расширяются от удивления. — Тут ещё кто-то есть?
Кристина бежит к своей машине, но не садится внутрь. Она замирает, озираясь и пытаясь понять, откуда идёт гул двигателя.
— Он едет снизу. Серьезно, уберите машину.
— Снизу... отсюда? — Она указывает на пандус, я киваю.
И тут она делает несусветную глупость: встает прямо перед капотом своей машины, размахивая руками и крича:
— СТОЯТЬ! МИЛИЦИЯ! НУЖНА ПОМОЩЬ!
Зачем она орёт? За ревом «бумера» её всё равно не слышно. Спустя мгновение вылетает Витёк на своей BMW. Он бьет по тормозам, машину несёт боком, она в диком заносе крутится на бетоне. Кристина с криком отпрыгивает, когда «бумер» замирает в паре сантиметров от бампера её машины.
— ТЫ, ПРИДУРОК! ТЫ ЧУТЬ МЕНЯ НЕ СБИЛ!
Витёк замер за рулем: рот открыт, глаза по полтиннику. Он медленно глушит движок и ещё медленнее, будто боясь спугнуть дикого зверя, выходит из машины. Выпрямившись, он бросает взгляд на меня.
— Она что, настоящая?
— К сожалению, да, — боль снова скручивает внутренности, я заставляю себя улыбнуться. — Витёк, знакомься, это Кристина. Кристина — это Витёк.
— ВЫ ЧУТЬ НЕ ПРОТАРАНИЛИ СЛУЖЕБНЫЙ АВТОМОБИЛЬ!
Витёк только хлопает глазами. Наконец он приходит в себя, облизывает губы, приглаживает волосы и захлопывает дверь. Он вальяжно идёт к её «служебке».
— Слышь, командир, ты чего такая дерганая?
— Гражданин, руки на капот! Живо!
Начинается...
— Слышь, ну извини, припугнул малость, делов-то. Зато тачки целы, — Витёк кивает на свой БМВ. — Я по немецкому автопрому, сама видишь, аппарат серьезный.
— Я сказала: руки на капот! Вы задержаны за создание аварийной ситуации!
Ну точно. Понеслась.
— Задержан? Ты серьезно, девочка? Ты берега не попутала? — Витёк ухмыляется.
— Как дела, Витёк? Что нового? — я пытаюсь вклиниться в их обрастающий напряжением диалог.
Витёк пялится на Кристину — и взгляд у него совсем не джентльменский.
— Витёк, я тебя спрашиваю. Видел что-нибудь необычное?
— А чего ты меня про такое спрашиваешь? Тут никогда ни черта не меняется. Всё ищу этот долбаный выезд, — он переводит взгляд на меня и тычет пальцем в сторону Кристины. — Вообще это я должен тебя спрашивать, потому что, кажется, правила игры слегка поменялись.
— Ты и раньше видел новых водителей, Витёк.
— Но не таких... не в форме.
— Последний раз повторяю! Руки на капот!
Витёк скалится:
— Дерзкая какая.
— Эй, Витёк.
— Чего?
— Смотри. Она вооружена.
— В смысле?
— В прямом. У нее ствол, и она в меня уже шмальнула. Так что не думаю, что она постесняется продырявить и тебя.
— В меня? — Витёк выпрямляется. — Слышь, я 90-е пережил без единой царапины. Не хватало ещё, чтобы меня какая-то ментяра завалила. — Он снова облизывает губы. — Не на того напала, кукла.
— Мразь, — Кристина пятится к машине, стараясь не подпускать его близко. — Не приближайся.
— Да ладно тебе, фифа. Не груби старому доброму Витьку.
— Я тебе не фифа!
Новая вспышка боли заставляет меня застонать. Ни Витёк, ни Кристина даже не смотрят в мою сторону. Они заперты в своем ринге, и он должен дойти до финального раунда. Я уже видел такое между «клиентами». Иногда всё кончается довольно мирно, иногда нет. Но такого накала ещё не было. Воздух буквально пропитан неминуемым насилием. Впрочем, может, это я брежу от потери крови.
Витёк делает шаг к ней. Кристина отступает.
— Отвали, урод.
— Урод? Слышь, за языком следи, командирша.
— Я не шучу. Ещё шаг — и я стреляю.
— Да ну? — Витёк делает ещё шаг. — Не посмеешь. Кишка тонка.
Он шагает снова. И застывает. Кристина вскидывает пистолет.
— Я предупреждала, — она взводит курок. — А теперь залез в свою развалюху и свалил отсюда к чертовой матери. Повидала я таких, как ты.
— Таких, как я? Это каких это, мать твою?!
Внезапный вистрел закладывает уши.
— Какого... — Витёк смотрит на свой живот. На рубашке расплывается красное пятно. Видимо, Кристина всегда сначала лупит в живот. Витёк поднимает глаза, и в них застыл страх. — Ты в меня... ты реально в меня выстрелила.
Он прижимает ладонь к ране, смотрит на кровь. Я его понимаю — это сложно сразу осознать. Витёк переводит взгляд на меня:
— Так и должно быть?
— Не знаю, должно ли, но так оно и есть.
Второй выстрел заставляет меня подпрыгнуть. Я вскрикиваю — внутри будто всё перевернулось. Мне бы за него испугаться, но боль выжигает все мысли. Витёк издает глухой, клокочущий звук. Кровь пузырится у него в носу, течет по губам. Пятно на груди растет. Он валится на бетон бесформенной кучей.
— Она... она опять выстрелила...
Кристина стоит, широко расставив ноги и вытянув руки вперёд. Пистолет дрожит. Она всё ещё целится в него, хотя он уже только хрипит.
— Я ГОВОРИЛА ТЕБЕ! Я ЖЕ СКАЗАЛА, ЧТО БУДУ СТРЕЛЯТЬ!
— Д-да... говорила... — Витёк кашляет, выплевывая кровь. — Но ты же... — Он снова содрогается, и я клянусь, слышу, как у него внутри что-то лопается. — Ну и ментяра...
Длинный, хриплый выдох — и он затихает.
Я, превозмогая себя, поднимаюсь со стула. Кристина тут же разворачивается и наводит ствол на меня.
— СТОЯТЬ! НЕ ДВИГАТЬСЯ!
— Кристина, тише. Успокойтесь. Я ничего вам не сделаю. Я вам не враг, — я судорожно ловлю ртом воздух. — И не друг, конечно, но вреда не причиню.
— Да откуда мне знать?! — она тычет стволом то в труп Витька, то в меня. — Вы же заодно, да? Это всё разыгранный сценарий? Подстава?! Откуда вы знали, что он приедет?
Я замираю — не только от боли, но и от того, что происходит с телом Витька и его машиной.
— А вот это точно что-то новенькое.
Труп и БМВ начинают медленно таять. Помните старые фильмы про вампиров? Когда они с первыми лучами солнца рассыпаются в прах. Вот и Витёк с машиной просто растворялись в воздухе, хотя никакого солнца тут отродясь не было.
— Что происходит? — руки Кристины опускаются, она в ужасе смотрит на опустевшее место. — Это какой-то розыгрыш? Спецэффекты?!
Господи, она реально думает, что всё это шоу, чтобы её разыграть. Терпеть не могу таких эгоцентриков. Она снова вскидывает пистолет, направляя на меня.
— ЧТО ТУТ ПРОИСХОДИТ?!
— Честно? Не знаю. Я никогда не видел, чтобы здесь кто-то умирал.
Пока я договариваю, от Витька не остается даже пятнышка. И тут мне становится не по себе: если я сейчас загнусь, со мной будет то же самое?
— Опустите пистолет, Кристина. Я всё равно никуда не выйду из этой будки.
Я сажусь на место, стараясь дышать ровно.
— Знаете что, я, пожалуй, пообедаю. Аппетита нет, но силы понадобятся. Как считаете?
Она молчит, не сводя с меня дула. Я открываю свой тормозок: бутерброд с колбасой, пряники, яблоко, бутылка «Тархуна» и конфета.
— Хотите? — я протягиваю конфету. — Слышал от одного доктора, что шоколад успокаивает нервы. Не как сигаретка, конечно, но что-то похожее. Я не курю, так что до конца сравнивать не могу, но мне помогает.
— Там наркотики, да? — Она озирается как загнанный в ловушку зверь. — Вы все тут под кайфом. Это дрянь в воздухе?
Я вздыхаю и убираю руку.
— Ладно, не хотите — как хотите. — Разворачиваю бутерброд и откусываю. — Только, пожалуйста, направьте пушку в другую сторону. Если я решу выйти, у вас будет вагон времени, чтобы прицелиться. Давайте обойдемся без случайной стрельбы.
Она колеблется, начинает опускать руку, но тут же резко разворачивается на звук очередного двигателя.
— Кто еще?! Сколько вас тут в этой дыре?!
— Много, Кристина.
Я не стал ей говорить, что редко видел столько людей одновременно. Обычно у этого места есть свой ритм. По пальцам можно пересчитать случаи, когда двое водителей сталкивались лоб в лоб.
Из-за центральной колонны на всех парах вылетает «четверка» Галины Сергеевны. Я вижу её испуганное лицо — она бьёт по тормозам, но поздно. Передком «четверка» влетает в багажник «служебки». Галину Сергеевну бросает на руль. Она откидывается назад, по лбу уже течет кровь. На заднем сиденье заливаются плачем двое детей.
— Твою мать... твою мать... — Кристина выглядит растерянной, но ствол не опускает. — Кто это? Кто вы такие?! — Потом до неё доходит, и она рычит, бросаясь к машине: — ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ СО СЛУЖЕБНЫМ АВТОМОБИЛЕМ?!
Галина Сергеевна смотрит сквозь стекло на разъяренную женщину в форме. Кровь капает ей на куртку, но от шока она даже не пытается вытереть лицо.
— Дети? Тут даже дети есть? Какого черта?!
Она продолжает повторять «какого черта» и «что происходит», будто ждёт, что пространство ей скоро ответит. У меня нехорошее предчувствие — у этой женщины будут большие проблемы. Я криво усмехаюсь.
Кристина резко поворачивается ко мне:
— Чего лыбишься?
Один из детей пытается открыть дверь, но Кристина вскидывает пистолет и стреляет в пол рядом с колесом. Дети завывают от ужаса.
— СИДЕТЬ В МАШИНЕ! НЕ ВЫХОДИТЬ!
— ЭЙ! ПРЕКРАТИТЕ! — кричу я.
Пистолет снова смотрит мне в лицо. По безумному взгляду Кристины я понимаю: она не остановится.
— Мамочка... — Дети плачут, Кристина снова дергается на звук. У нее голова не кружится? У меня вот кружится. Надо что-то делать, пока я не отключился.
Галина Сергеевна моргает, смахивая кровь, и хмурится.
— Яша... — Она смотрит на Кристину, и растерянность в её глазах резко сменяется злостью.
— Мамочка, скажи ей, чтобы она перестала! — Плач детей приводит Галину Сергеевну в чувство. Она вытирает лицо рукавом кофты, распахивает дверь и выходит наружу.
— Я БУДУ СТРЕЛЯТЬ, ГРАЖДАНКА!
— Только попробуй, патлы повыдираю! Никто не смеет пугать моих детей!
— Послушайте, давайте все успокоимся... — подаю я голос.
И тут Кристина снова разворачивается — на этот раз к пандусу. Оттуда доносится какой-то старый рок. Отлично, ещё гости! Через пару секунд выруливает Аня на своем «Москвиче-412». Окна нараспашку, музыка орет на всю катушку. Аня — девчонка-хиппи: копна кудряшек, веснушки, на шее ожерелье из сухих цветов.
Аня хмурится, разглядывая представшую перед ней сцену. Притормаживает, останавливается и просто сидит, переводя взгляд с Кристины на Галину Сергеевну, потом на меня. А сверху уже слышится гудок — это Толик на своем «Иже-пирожке».
— Кристина, это просто люди. Такие же, как вы. Никто не хочет вам зла. Мы все тут в одинаковой ситуации. Опустите пушку, — я медленно встаю и выхожу из будки.
Галина Сергеевна ахает, глядя на меня:
— Господи, вы ранены! Это эта стерва в вас выстрелила?
— ГРАЖДАНКА, ПРЕКРАТИТЕ ОСКОРБЛЯТЬ СОТРУДНИКА ПРИ ИСПОЛНЕНИИ!
— На себя посмотри, дорогуша!
Кажется, я впервые вижу настоящую Галину Сергеевну. Могу представить, какой соседкой она была — из тех, кто тут же вызывает наряд, если в девять вечера за стенкой слишком громко засмеялись.
Рядом притормаживает голубой «пирожок». Толик выходит из кабины, поправляет кепку.
— Опачки. Что тут у нас? Дамочки, вы чем это занимаетесь?
Я вздыхаю:
— Толик, стой где стоишь, пожалуйста.
— Понял, шеф. Ну и пробка тут у нас образовалась. Сколько здесь мотаюсь, никогда такого не видел.
— Я тоже, Толик. Сделай одолжение — сядь в машину и поезжай назад, откуда приехал.
— Не могу, шеф. График. Спешу на обед с мамкой в «Лакомке». Бывали там?
— Нет, Толик. Не довелось.
Я говорил ему это раз тысячу. Но Толик, как и все здесь, не слушает. Никто меня не слушает. Ни сейчас, ни вообще.
— Какого чёрта я вообще стараюсь? — бормочу я.
Видимо, сказал слишком громко, потому что все головы повернулись в мою сторону.
— Простите, я не прав. Я знаю, зачем я здесь. Потому что это моя работа — стараться. Моя работа — следить, чтобы вы все постоянно двигались. День за днем, этаж за этажом, год за годом. Просто продолжали своё движение.
Внезапно раздается сухой щелчок. Кристина вскрикивает и начинает беспорядочно палить, отступая к моей будке. Дети визжат. Толик просто стоит и смотрит. Кристина добегает до меня, грубо отталкивает в сторону. Я падаю. Боль вспыхивает с новой силой, перед глазами всё плывет. Она заскакивает в будку, захлопывает дверь, и я слышу, как щелкает замок.
— А вот это точно что-то новенькое...
Я моргаю, баюкая живот. Снова щелчки — Кристина продолжает жать на спуск, но патроны кончились. Я смотрю на машины: у «четверки» пробито лобовое, но, кажется, все целы. Просто чудо какое-то.
Дети выскакивают из машины и бросаются к матери. В этот момент по пандусу съезжает старый ГАЗ-69. Степаныч машет всем рукой, объезжает затор и тормозит в паре метров от меня. Опускает стекло:
— Ты чего на бетоне разлегся, сынок? Как ты мне бак заправишь и масло проверишь из такого положения?
Я не могу сдержать смеха. Кашляю, сплевывая кровь на бетон.
— Ну, Степаныч... боюсь, сегодня я не в форме. Заскочи попозже.
— Сынок, если я заскочу позже, ты уже концы отдашь. — Он ставит машину на ручник и выходит. — А ну-ка, давай. Поднимем тебя, отвезу в больницу.
Я смеюсь сквозь кашель.
— Не смешно... Степаныч
— А я и не шучу. А ну, взяли! — Степаныч подхватывает меня под мышки. Когда он поднимает меня, я вскрикиваю — кажется, внутренности сейчас просто вывалятся наружу.
Все смотрят на нас, пока Степаныч медленно ведет меня к своей машине и усаживает на пассажирское сиденье.
— Держись, сейчас... Вот так. Порядок. — Он помогает мне устроиться поудобнее.
Оказавшись внутри, я откидываюсь на спинку. Господи, как приятно сидеть на чем-то, кроме жесткого табурета. Я и забыл, что бывают мягкие сиденья.
— Ты как, сынок? Живой?
— Вроде да. Спасибо. Но я не знаю, на что ты надеешься, Степаныч. Нам ведь никогда не добраться до больницы.
— Не ворчи. Я знаю, что делаю. — Он хлопает дверью и кивает в сторону будки. — Сменщица-то твоя, суровая попалась.
— Кто?..
Степаныч только усмехается, садится за руль и включает передачу. Сигналит Ане, машет рукой. Аня, хоть и вечно витает в облаках, всё понимает и сдает назад, освобождая дорогу «козлику».
— Благодарствую, барышня!
Он проезжает мимо всех и направляет машину вниз по пандусу. Я бы оглянулся, но боюсь, живот не даст.
Мы едем вниз, круг за кругом, вокруг бесконечной бетонной колонны.
— Не знаю, куда мы, но всё равно спасибо тебе, Степаныч.
— Пустяки, сынок. Расслабься. Доставлю тебя куда следует.
Я киваю, хотя ни черта не понимаю. Мы проскакиваем пятый уровень, четвертый, третий... На втором я внутренне сжимаюсь, ожидая, что нас сейчас выкинет обратно наверх. Но нет. Мы едем дальше, и я вижу огромную желтую единицу на столбе. Сердце колотится, в животе печет, но мне уже плевать. Впереди — въездная будка и шлагбаум. Он открыт! А за ним — ослепительный, яркий свет.
— Это не больница, да, Степаныч?
— Нет, Миша. Не больница. Местечко куда получше. Твоя смена окончена. Сменщице потребовалось чуть больше времени, чтобы добраться, но так уж вышло.
— А ты? Ты со мной? — я смотрю на старика.
Он ухмыляется:
— Обо мне не беспокойся. Я на своем месте и делаю то, что должен.
Я снова киваю. Перед самым выездом боль вдруг отпускает, и меня накрывает покой, какого я не знал всю свою... сколько бы там ни длилась моя смена.
Степаныч поддает газу:
— Ну, давай с ветерком! Думаю, тебя там заждались.
— Заждались?
— Заждались, Миша. Заждались.
Кажется, по щеке катится слеза — просто от произнесённого в слух моего имени. Но я до конца в этом не уверен. Как только мы влетаем в этот свет, слезы, кровь, имена и парковки перестают иметь значение.
И тут мне в голову приходит одна мысль.
Интересно, там, куда мы едем... будут бутерброды с чем-нибудь другим, кроме «Докторской»?
Очень на это надеюсь.