Начало. Глава 1.
— Девушка, у нас с судимостью даже в клининг не берут, — Стас откинулся в кресле и его лицо приняло то специфическое выражение, с которым люди обычно рассуждают о судьбах родины после второй кружки крафтового.
Полина стояла посреди собственного кабинета и чувствовала себя экспонатом на выставке нищеты.
Её серая куртка, знавшая лучшие времена, отчаянно конфликтовала с ледяным блеском хай-тека.
— Охрана! — Стас повысил голос, явно наслаждаясь акустикой помещения.
— Почему в офисе посторонние?
— Проводите гражданку. У нас не приют для бомжей.
Полину накрыло осознанием абсурда. В этом самом кресле, где её бывший муж сейчас так старательно изображал «хозяина жизни», она когда-то буквально жила неделями, питаясь лапшой из стаканчиков и выгрызая у банков каждый процент по кредиту.
Пока она контролировала отгрузки на холодном складе, Стас выстраивал траекторию своего похода в бар за крафтовым.
И вот теперь это лощеное недоразумение, которому она когда-то неосмотрительно пообещала «и в горе, и в радости», восседало на натуральной коже.
— Стас, ты че несешь, ты сейчас это серьезно? — Полина почувствовала, как внутри что-то предательски ёкнуло, но заставила себя не расплакаться прямо на глазах у охранника.
— Я четыре года провела в местах не столь отдаленных, пока ты здесь упражнялся в красноречии.
Я взяла на себя все твои махинации, чтобы ты сохранил компанию. Ты же клялся, что на выходе меня будет ждать красная дорожка и всё, что полагается по справедливости.
Стас лениво вскинул бровь, словно Полина только что потребовала у него признать вину в глобальном потеплении.
— Мало ли что я обещал. В тот момент у меня был запредельный стресс, я мог пообещать тебе даже луну с неба.
Мало ли, что наговоришь в состоянии аффекта. Жизнь идет дальше, пора бы уже адаптироваться к реальности.
— А реалии, дорогая Полина, у нас нынче суровые. Ты, гражданка с весьма специфическим прошлым и крайне неудачным гардеробом, а моя компания уважаемый игрок с безупречным кредитным рейтингом.
— Ты не можешь так поступить, — закричала Полина, понимая, что взывает к совести человека, который, скорее всего, даже не знает, где этот орган находится.
— Я отдала тебе всё: репутацию, свободу и право на нормальный сон.
Стас смотрел на неё с тем выражением лица, с которым обычно смотрят на навязчивых промоутеров у метро.
— Считай это платой за входной билет в школу жизни, Поля. Дороговато, согласен. Но зато какой наглядный урок.
Стас небрежно извлек из портмоне смятую двухтысячную купюру, одну из тех, что обычно оставляют на чай в заведениях и кинул её на ковер прямо к ногам Полиных ботинок.
— На, купи себе чего-нибудь углеводного и исчезни, пока я не вспомнил номер службы безопасности, — бросил он, отворачиваясь к панорамному окну.
Полина смотрела на сиротливую бумажку, утонувшую в ворсе бельгийского ковра. В этот момент внутри воцарилась идеальная, почти музейная тишина.
Четыре года в казенных стенах, четыре года страха за этого человека в безупречном костюме и надежд на «справедливый финал» внезапно свернулись в крохотную точку.
Поля поняла: она не просто проиграла. Она четыре года спонсировала чужой комфорт собственной жизнью, а на сдачу получила вот этот помятый клочок бумаги.
Полина не стала поднимать купюру. Пачкаться об этот «благотворительный взнос» не хотелось.
Она просто молча развернулась и вышла, оставив Стаса наслаждаться обществом его собственного эго и кожаной мебели.
***
Улицы встретили её привычной слякотью, которая очень гармонировала с ее текущим социальным статусом.
Полина шла по городу, не слишком заботясь о маршруте. Когда у тебя нет ни жилья, ни копейки в кармане, любая дорога кажется одинаково перспективной.
Как выяснилось чуть позже, их общая квартира, та самая, где они когда-то выбирали занавески и планировали будущее, давно совершила юридический маневр и перешла в единоличную собственность Стаса.
Пока Полина изучала суровую дисциплину за решеткой, Стас изучал искусство переоформления документов. В итоге Поля осталась с бесценным жизненным опытом и очень легкой сумочкой.
Продрогнув до костей и осознав, что синий цвет лица ей категорически не идет, она нырнула в недра подошедшего к остановке автобуса. Плюхнувшись на заднее сиденье, поближе к ворчащему двигателю.
Полина решила сделать полный круг по маршруту, как в детстве, когда любое жизненное фиаско можно было «пересидеть», глядя на проплывающие мимо улицы.
Под мерное урчание мотора, которое сейчас действовало эффективнее любого успокоительного, она закрыла глаза, пытаясь нащупать план действий в образовавшейся вокруг неё пустоте.
Но медитативное гудение мотора внезапно перекрыл звук, способный пробудить даже египетскую мумию - зычный, хорошо поставленный окрик кондуктора.
— Я кому сказала? Оплачиваем или десантируемся на следующей!
Женщина в форменном жилете цвета глубокой депрессии нависала над пассажиркой преклонного возраста, с таким видом, будто та пыталась без билета пробраться на борт частного джета.
— Милая, ну пойми ты… — женщина суетливо копалась в недрах своей сумки.
— Вытащили кошелёк, ей-богу, на рынке…Мне всего две остановки, честное слово!
— Истории про коварные рынки я слышу чаще, чем прогноз погоды. У нас коммерческое предприятие. Либо оплачиваем, либо на следующей на выход, — отрезала кондукторша, не меняя выражения лица.
Контролерша прихватила женщину за пальто, словно та была особо опасным рецидивистом.
— Отпустите её, — голос Полины разрезал салон автобуса, что пара школьников на передних сиденьях непроизвольно выпрямились.
Поля подошла к «хозяйке кассы», нащупывая последнюю мелочь в кармане и высыпала их в протянутую ладонь женщине в синем жилете.
— Возьмите, за два билета и оставьте человека в покое, — добавила она, глядя строгой кондукторше прямо в глаза.
Она неопределенно фыркнула, видимо, в её личной иерархии Полина заняла почетное место между «городскими сумасшедшими» и «теми, кому больше всех надо» и бормоча что-то о внезапном наплыве доброты, побрела дальше по салону.
Спасительница подняла на Полину глаза, блестевшие от слёз.
— Спасибо вам огромное, — прошептала она, пытаясь унять дрожащую руку и безуспешно запихивая выбившуюся прядь волос за ухо.
— Вы мой ангел. Меня Зоя зовут, Зоя Васильевна. Вы уж извините, что я тут... сырость развожу.
— Присядь, дочка, — женщина похлопала по свободному месту рядом с собой.
Полина приземлилась рядом на сиденье.
— Негоже мне оставаться перед тобой в долгу, хочу тебя отблагодарить, — мягко, но настойчиво произнесла Зоя Васильевна.
— Да не стоит, чего тут благодарить... — тихо ответила Поля, глядя перед собой.
— Не стоит, говоришь? — женщина склонила голову набок, изучая девушку с дотошностью ювелира.
— А вид такой, будто у тебя только что землю из-под ног вырвали. В глазах ни одной живой искорки, один сплошной туман. Куда путь держишь, дочка? У тебя вообще есть куда идти?
Этот вопрос, заданный без тени любопытства, но с пугающей точностью, стал последней каплей.
— На данный момент идти мне абсолютно некуда.
Полина назвала свое имя и коротко, без лишних эпитетов, выложила главное. Четыре года в казенном доме за чужие грехи и вчерашний выход в мир, который за это время успел полностью обновиться.
Она зажмурилась, ожидая, что сейчас женщина внезапно вспоминают, что ей нужно выйти на ближайшей остановке.
Но Зоя Васильевна, напротив, придвинулась к Полине и её ладонь - сухая, пахнущая чем-то из детства, уверенно накрыла плечо девушки.
— Имя у тебя красивое. Знаешь, мой покойный муж часто говорил: порой самая чистая совесть оказывается в папке с самым толстым уголовным делом.
Она помолчала, пока автобус с надрывом штурмовал очередной пригорок.
— Понимаю я всё, дочка. И глаза твои пустые понимаю, — Зоя Васильевна поправила очки и посмотрела на Полину.
— Значит так, Поля. У меня квартира большая, сталинка с высокими потолками, в которых гуляет эхо и мои воспоминания. Одной мне там слишком просторно, даже скучно. Поехали-ка ко мне.
Полина смотрела на эту женщину и понимала, в этой системе, где бывшие мужья выбрасывают тебя как использованный картридж, помощь приходит не от юристов, а от тех, кого самих чуть не высадили за безбилетный проезд.
— Тебе ведь и работа сейчас нужна, Полиночка. Не только крыша над головой, — Зоя Васильевна мягко коснулась её руки.
— Я вот на базе производственной подрабатываю. На проходной сижу, шлагбаумом командую: подниму, опущу... Не бог весть какая наука, но на хлеб с маслом хватает, да и среди людей постоянно.
— На базе? — Полина подняла глаза, в которых впервые за день промелькнул слабый интерес.
— Да, там у нас жизнь кипит. И знаешь... я ведь могу тебя порекомендовать, — женщина заметно оживилась.
— Поля, ты бы только слышала, как наш заведующий склада сокрушался. Срочно им человек на сортировку нужен, прямо руки обрывают.
Работа, конечно, не из легких, весь день на ногах, коробки, ведомости... не в офисе сидеть.
Зоя Васильевна замолчала на мгновение, подбирая слова и добавила совсем тихо, по-доброму:
— Но там люди простые, Поля. Спрашивать лишнего не станут, в душу лезть тоже. Если увидят, что человек работящий и надежный, примут как свою. А ты, я вижу, из таких, из тех, кто не согнется. Как думаешь, сдюжишь?
Полина посмотрела на свои руки. Те самые, которыми она когда-то подписывала миллионные контракты, а потом четыре года отсчитывала дни на казенном календаре.
Работа на складе сейчас казалась ей единственным способом снова почувствовать землю под ногами.
— Сдюжу, — ответила она, и в её голосе впервые за долгое время появилась твердость.
— Хочешь, поедем прямо сейчас? — Зоя Васильевна подалась чуть вперед и в её взгляде появилось почти девичье воодушевление.
— Заедем на базу, я за тебя словечко замолвлю перед Иванычем. Он мужик суровый, но меня слушает. Поедешь, Полиночка?
Поля посмотрела в её ясные, лучистые глаза. Выбор, конечно, был невелик: остаться один на один с промозглым городом и тающей надеждой или довериться этой внезапной руке помощи.
Внутри у Полины всё еще трепетала дрожь, но тепло от ладони женщины на плече действовало лучше любого успокоительного.
Она поняла, что этот автобус везет её по какому-то новому, еще не написанному маршруту.
— Давайте поедем, — тихо, но твердо ответила девушка, поплотнее запахивая свою старую куртку.
— И спасибо вам. Огромное спасибо.
— Ну, тогда на следующей десантируемся, — улыбнулась Зоя Васильевна.
Они пересели на другой маршрут. Автобус, натужно рыча, свернул на объездную, увозя их прочь от сверкающих витрин центра к пыльным окраинам.
Полина прижалась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали серые, голые деревья, похожие на случайных прохожих.
Под монотонный шелест колес мысли невольно сорвались с поводка и унеслись в прошлое.
Поля смотрела на свое отражение в окне и видела там не тридцатилетнюю женщину, а всё ту же маленькую девочку, которая вечно ждала чего-то, что так и не случилось.
Вся её жизнь сейчас казалась длинной, плохо освещенной улицей. Предательство Стаса было лишь финальным аккордом в этой затянувшейся симфонии разочарований, которая началась так давно, что Полина уже и не помнила «светлых» времен.
«Почему меня никто никогда не любил?» — эта мысль пульсировала в висках, подстраиваясь под ритм дорожных стыков.
Она не была горькой или яростной, скорее пустой и холодной, как этот осенний день.
Ей всегда казалось, что любовь, это что-то, что нужно заслужить, выкупить, вытерпеть. Она и терпела. Сначала в детстве, потом со Стасом, потом в казенных стенах.
Память подсовывала картинки из детства. Выцветшие, как старые фотографии, но всё еще острые по краям.
Полина видела ту самую глухую деревню, где время, казалось, застряло в придорожной колее. Семья жила на грани, вечно считая копейки от зарплаты до зарплаты.
Отец возвращался за полночь, пахнущий бензином и дешевым табаком после смены за баранкой старого КАМАЗа и молча падал на кровать.
Мама, вечно уставшая от тяжелых баков в больничной столовой, воодушевлялась только тогда, когда в комнату вбегал Сёма.
Брат был младше Полины на 5 лет, и в их доме он занимал всё пространство. Вся материнская нежность, все лучшие кусочки мяса со сковородки и конфеты, всё отдавалось нему, словно Сёма был центром их маленькой вселенной.
Полина помнила ту горькую, удушливую обиду, которая комом застревала в горле. Она чувствовала себя не дочерью, а бесплатным приложением к младшему брату.
Сёма рос, как капризный сорняк в парнике. Ему прощалось всё. Разбитые окна, вранье и лень. Полина же за малейшую оплошность получала порцию подзатыльников или едких упреков.
Но самый глубокий шрам остался в памяти от того, что произошло, когда ей исполнилось 16. Этот случай окончательно прочертил границу между ней и остальным миром.
Подписывайтесь, если цените глубокую авторскую прозу. Без нейросетей и искусственного привкуса. Эксклюзивно на Дзене!