Светлана стояла посреди кладовки и считала банки с тушёнкой в третий раз. Получалось двадцать четыре. Она купила сорок восемь две недели назад, в «Светофоре», по акции, специально для дачи — чтобы летом не таскать мясо из города.
— Серёж, иди сюда. У тебя с арифметикой как?
Серёжа пришёл, посмотрел на банки.
— Может, мы ели?
— Мы не ели. Я бы запомнила. Я их вообще ни разу не открывала.
Она вышла из кладовки, села на табурет в коридоре, потёрла лоб. Деньги в ящике стола — сорок тысяч, которые она откладывала внуку на подарок к выпускному, — лежали не так, как она их клала. Не то чтобы пропали, но пересчитанные. Она помнила: было четыре пачки по десять. Сейчас было три с половиной и россыпь.
— Серёж, у нас кто-то был?
— Мама приходила вчера. Ты на работе была.
Светлана медленно подняла глаза.
— Одна?
— С Валькой. Валька фикус занесла, который ты ей летом отдала, — не прижился, говорит.
Валька — это сестра Серёжи. Тридцать девять лет, двое детей, ни одного дня трудового стажа, живёт на пособия и на то, что «мама поможет». Мама — это Нина Петровна, свекровь Светланы, семьдесят один год, пенсионерка, бывшая заведующая складом на хлебозаводе.
— Серёж. Они были тут одни. В квартире. Без нас.
— Ну мама же. Что ты как не родная.
Светлана встала, пошла обратно в кладовку. Посмотрела на полки внимательнее. Пропал пакет стирального порошка — большой, пятикилограммовый. Пропали две пачки кофе — того самого, «Жокей», который она специально брала для дачи, потому что Серёжа другой не пил. Пропала коробка шоколадных конфет, которую ей на работе подарили к Восьмому марта и которую она зажала — не успела открыть.
Она вернулась на кухню, села напротив мужа.
— Серёж. Это не в первый раз.
Вообще-то это тянулось года три. Светлана сначала думала, что у неё склероз. Потом — что Серёжа тайком что-то выносит, хотя зачем бы. Потом начала замечать закономерность: после визитов свекрови чего-нибудь не хватало. То моющего средства половина бутылки, то мыла куска два, то сахара килограмма полтора.
Один раз — зимой — пропала новая наволочка. Светлана купила комплект, постирала, погладила, убрала в шкаф. Через неделю наволочки не было. Одной. Второй — была.
— Мам, ты у нас наволочку не брала? — спросила она тогда Нину Петровну по телефону.
— Какую наволочку, Светочка? Ты что, я у тебя что-то брать буду? Совсем с ума сошла.
Светлана тогда сама себе не поверила. Решила, что перепутала.
А потом — весной уже, в мае — она встретила Вальку у подъезда свекрови. У Вальки в руках был пакет. Из пакета торчала ручка от сковородки. Сковородка была светланина — антипригарная, она её в «Ленте» покупала, три восемьсот. Ручка приметная — с дыркой в форме сердечка, дочка на ней когда-то жвачку расплавила, след остался.
— Вальк, это моя сковородка.
— Да? — сказала Валька и посмотрела на пакет так, будто видит его впервые. — Мама отдала. Сказала, лишняя.
— Лишняя у кого?
— У вас, Светочка. Ну вам же не жалко, да? У вас вон сколько всего.
Светлана тогда сковородку отобрала. Валька обиделась, Нина Петровна неделю не брала трубку, а когда взяла — сказала:
— Ты у меня единственная невестка. Я думала, ты человек. А ты из-за сковородки родную сестру мужа позоришь.
Светлана молчала. Серёжа сидел рядом, смотрел в пол.
— Серёж, она у нас ворует. Третий год.
— Не говори так про маму.
— А как мне говорить? Она берёт ключи — ты ей их дал, кстати, без меня, — приходит, когда нас нет, и выносит. Частями. По чуть-чуть.
— Может, она думает, что это нормально. Она же мать.
— Серёжа. Моя мать, когда приходит, спрашивает, можно ли чаю налить. А твоя выносит порошок и кофе.
Он молчал. Потом сказал:
— Ну и что ты хочешь?
Это был хороший вопрос. Светлана подумала и сказала:
— Я хочу забрать ключи.
— Я не смогу ей этого сказать.
— Тогда я скажу.
Сказать получилось не сразу. Сначала был юбилей Серёжи — пятьдесят лет, в кафе «Весна» на Ленинском. Светлана копила на него полгода, договорилась с заведением, заказала торт — трёхъярусный, с фотопечатью. Пришли гости, человек тридцать, родня с обеих сторон, коллеги Серёжи с завода.
Свекровь пришла с Валькой и с конвертом.
— Серёженька, — сказала она громко, чтобы слышал весь зал, — мы с Валей тебе от всей семьи собрали. Что смогли.
В конверте было две тысячи. Светлана знала — Валька ей потом сама сказала, похвасталась.
Но не это было главное. Главное было в конце вечера, когда стали разъезжаться. Светлана пошла в гардероб за курткой и увидела, что её сумка — та, которую она оставила под стулом, потому что в кафе вроде как свои, — стоит открытая. В сумке был кошелёк. В кошельке — пятнадцать тысяч, отложенные на оплату такси и на чаевые официантам.
Пятнадцати тысяч не было. Был один чек из «Магнита» и мелочь.
Светлана постояла над сумкой секунд десять. Потом закрыла её, вышла в зал, нашла глазами Вальку. Валька стояла у барной стойки и расплачивалась. Купюрами по тысяче. Светлана подошла.
— Вальк, ты откуда деньги взяла?
— Мама дала. Сказала, бери, гуляй.
— Мама. Откуда у мамы пятнадцать тысяч разом. У неё пенсия девятнадцать.
Валька моргнула.
— Ты меня не трогай, Света. Я тебе ничего не сделала.
Светлана пошла искать свекровь. Нашла в углу — та сидела с Серёжиной тётей, что-то рассказывала. Увидев Светлану, улыбнулась.
— Светочка, всё чудесно. Ты молодец.
— Нина Петровна. У меня из сумки пропали деньги.
— Да что ты говоришь. Какой кошмар. Посмотри внимательнее, может, выпало.
— Я посмотрела. Пятнадцать тысяч выпасть не могут.
— Светочка. Ты на что намекаешь?
— Я не намекаю. Я спрашиваю напрямую. Вы мне покажете свою сумку?
Тётя Серёжи охнула. Свекровь побагровела, встала, громко — так, чтобы слышали соседние столы — сказала:
— Серёжа! Сынок! Иди сюда! Твоя жена меня обвиняет в воровстве! На твоём юбилее! Мать родную!
Серёжа подошёл, серый.
— Света, ну ты чего.
— Серёжа. У меня из сумки пропали пятнадцать тысяч. Валька платит в баре тысячными. Твоя мама только что ей эти тысячные дала.
— Ты пьяная, — сказала свекровь. — Ты напилась и позоришь меня при людях.
Светлана выпила один бокал шампанского за четыре часа. Она это очень хорошо помнила.
Домой ехали молча. Серёжа смотрел перед собой. Светлана — на свои руки. Дома она села в прихожей, не снимая куртки, и сказала:
— Завтра меняю замки.
— Света.
— Серёжа. Или я меняю замки, или я уезжаю к маме. Выбирай.
Он выбрал замки. Утром она позвонила в мастерскую, вечером пришёл мастер с инструментами, за два часа поставил новый цилиндр. Восемь тысяч. Один ключ Светлана оставила себе, один отдала Серёже, третий положила в ящик.
— И ты ей не дашь, — сказала она. — Ни ты, ни я. Никогда.
— А если что случится? Если она сознание потеряет? Ей семьдесят один.
— Если потеряет — вызовем скорую. У неё свой ключ от своей квартиры.
Первые три дня было тихо. На четвёртый позвонила свекровь.
— Серёжа, я к вам зайду, у меня для Светы есть подарок.
— Мам, у нас замок поменяли.
Пауза.
— Что значит поменяли.
— Ну. Поменяли. Старый сломался.
— Дай мне новый ключ.
— Не могу. Света против.
— Что значит — Света против. Я твоя мать.
Серёжа что-то промямлил и дал трубку Светлане. Светлана взяла.
— Нина Петровна. Добрый вечер.
— Светлана. Что. Это. Такое.
— Это замок. Мы его поменяли. Ключ у нас с Серёжей. Если вам нужно зайти — договоритесь заранее, мы вас встретим.
— Я. Не. Посторонняя.
— Нина Петровна. Из нашей квартиры систематически пропадают вещи и деньги после ваших визитов. В последний раз пропало пятнадцать тысяч. Мне это не нравится.
— Ты меня обвиняешь?
— Я говорю факты.
— Светлана. Ты сейчас совершаешь большую ошибку. Очень большую. Ты не представляешь, на что ты замахнулась.
— Нина Петровна, я на вас ни на что не замахиваюсь. Я просто поменяла замок в своей квартире.
— В своей? В своей? А кто моему сыну квартиру покупал, первый взнос делал?
Первый взнос делала светланина мама. Серёжа тогда только устроился после армии, зарабатывал мало, а Нина Петровна дала им на свадьбу сервиз «Мадонна» и советовала «жить по средствам».
Светлана открыла рот, чтобы это сказать, и закрыла. Не было смысла.
— Нина Петровна. Я вас услышала. До свидания.
И положила трубку.
Серёжа стоял в дверях кухни и смотрел на неё как на сумасшедшую.
Через неделю пришла бумага.
Не в суд ещё — досудебная претензия, на бланке, от адвоката Баширова И. М., который представлял интересы Булкиной Нины Петровны. Суть претензии: Булкина Н. П. являлась бабушкой и фактическим опекуном несовершеннолетних внуков (двух детей Вальки, шести и девяти лет), несла расходы на их содержание в сумме, превышающей её пенсионные доходы, в связи с чем требует от сына Булкина С. В. и его супруги Булкиной С. А. возмещения понесённых расходов в размере одного миллиона восьмисот тысяч рублей, а также обращается в суд для установления обязанности совершеннолетних детей содержать нетрудоспособных родителей в порядке статьи восемьдесят семь Семейного кодекса.
Светлана прочитала претензию три раза. Потом позвонила своей подруге Ире, которая работала юристом в налоговой.
— Ир. Можно алименты стрясти со взрослого сына?
— Можно. Если родитель нетрудоспособный и нуждающийся. Но суд учитывает поведение родителя и детей. Если дети помогали, переводили деньги, платили за лекарства — суд это зачтёт. Плюс есть нюанс: содержать чужих внуков никто не обязан. Это не алиментное обязательство.
— А как доказать, что помогали?
— Чеки. Переводы. Свидетели.
Светлана полезла в телефон. У неё была привычка — маниакальная, Серёжа смеялся — хранить всё. Каждый перевод свекрови за последние семь лет — а она переводила ей каждый месяц, по пять-десять тысяч, «на лекарства», — был в истории Сбербанка. Каждая покупка в аптеке по её просьбе — в чеках, которые она складывала в коробку из-под обуви. Каждая оплата коммуналки на её квартиру — тоже.
Она посчитала за вечер, на калькуляторе. Получилось за семь лет — около девятисот тысяч рублей. Переводы, лекарства, продукты, оплата ЖКХ, ремонт в её ванной два года назад (семьдесят тысяч), новая стиральная машина позапрошлой весной (тридцать шесть), путёвка в санаторий «Зелёная роща» (пятьдесят две).
— Серёжа. Мы твоей маме за семь лет дали почти миллион.
— Не говори ерунду.
— Я посчитала. Вот, смотри. Вот переводы, вот чеки.
Серёжа посмотрел. Долго смотрел. Потом сказал:
— Она что, с ума сошла?
Это было первое «она» вместо «мама» за двадцать с лишним лет брака.
Нина Петровна позвонила сама. Голос у неё был сладкий.
— Серёженька. Ты получил бумагу?
— Получил.
— Это, сынок, на всякий случай. Ты же понимаешь, у меня пенсия маленькая, я старая, мне надо как-то защищаться. Твоя жена меня из дома выгоняет, ключи отбирает. А если я завтра умру?
— Мам. Миллион восемьсот.
— А ты посчитай, сколько я на твоих племянников потратила. Это твоя сестра, Серёженька. Это твоя кровь. Валя одна двоих тянет.
— Мам, Валя не работает.
— А ребёнок болеет! А у Светы работа! А у тебя завод! А Валя — одна! И если ты, единственный брат, не поможешь, я пойду в суд. Я старая, мне стыдиться нечего. Я в газету пойду, на телевидение. Расскажу, как родной сын мать-пенсионерку из квартиры выгнал, сестру с двумя детьми голодной оставил. Ты на заводе как себя чувствовать будешь?
Серёжа положил трубку. Руки у него тряслись. Он посмотрел на Светлану и сказал:
— Света. Давай отдадим.
— Что отдадим.
— Ну. Сколько она скажет. Пятьсот, шестьсот тысяч. Лишь бы отвязалась.
— Серёжа. Мы ей уже отдали почти миллион. За семь лет. Ты думаешь, следующие семь она нас в покое оставит?
— Это же мать.
— Это человек, который украл у меня деньги на твоём юбилее и прислал нам счёт на миллион восемьсот.
Серёжа ушёл в комнату. Закрылся. Светлана сидела на кухне до двух ночи, и в голове у неё крутилось одно: «А если он прав? А если отдать — и всё закончится?»
Она знала, что не закончится. Она такие истории слышала — у коллеги, у соседки. Сначала отдаёшь пятьсот, потом миллион, потом квартиру перепишешь, потом они приходят и говорят: «А что ты нам оставишь? У тебя же дочь, а у нас внуки».
Она встала, налила себе воды, пошла спать.
На следующий день Серёжа пришёл с работы и сказал:
— Я был у неё.
— У мамы?
— Да.
— И?
— Света. Там Валька. Валька там живёт. Официально. С детьми. Прописана. Она, оказывается, комнату свою полгода назад продала и деньги потратила. Какой-то знакомый обещал в бизнес вложить, кинул её.
Светлана села.
— То есть Валька теперь у твоей мамы на шее? Постоянно?
— Да. И мама мне сказала: или вы с Валей их двоих тянете пополам, или она подаёт в суд.
— Серёж. А если Валя пойдёт работать?
— Я ей это сказал. Она заплакала. Сказала, что я жестокий. И мама сказала, что я жестокий. И что Света меня настроила.
Светлана посмотрела на мужа. Ему было пятьдесят, и он выглядел на шестьдесят.
— Серёжа. Я не буду отдавать миллион восемьсот. Мы пойдём в суд.
— Света.
— Я всё посчитала. Мы ей помогали. У меня все чеки. Мы докажем, что она получала от нас столько, сколько не зарабатывают некоторые её соседи. Пусть суд решает, должны мы ещё или нет.
— Ты её уничтожишь.
— Серёжа. Она прислала бумагу на миллион восемьсот. Она меня уже уничтожает.
Через месяц было первое заседание. В районном суде, на втором этаже, в маленьком зале, где пахло старым линолеумом. Нина Петровна пришла с адвокатом Башировым, Валькой и тростью, которой она никогда раньше не пользовалась. Валька плакала в платок. Нина Петровна сидела прямая.
Светлана пришла с папкой. В папке были: выписки из Сбербанка за семь лет, чеки из аптек, квитанции ЖКХ, договор на ремонт ванной, договор на стиральную машину, путёвка в санаторий, фотографии сковородки, заявление в полицию о пропаже пятнадцати тысяч в ресторане (она его написала через неделю после юбилея, и участковый приходил к свекрови, и свекровь ему сказала, что Светлана — неуравновешенная женщина).
Адвокат Баширов начал говорить про нетрудоспособность, нужду, моральный долг.
Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом — спросила:
— А истица получала от ответчиков какую-либо помощь?
— Не получала, ваша честь. Дети бросили.
Светлана встала.
— Ваша честь. Разрешите приобщить документы.
Судья посмотрела папку. Листала минут пять. Потом подняла глаза на Нину Петровну.
— Булкина Нина Петровна. Это ваш счёт в Сбербанке?
— Мой, — сказала свекровь.
— Вы подтверждаете получение от Булкина Сергея Витальевича и Булкиной Светланы Анатольевны переводов на общую сумму четыреста двенадцать тысяч рублей за последние семь лет?
Свекровь молчала.
— Булкина Нина Петровна?
— Это ж не помощь. Это сыновний долг.
— То есть подтверждаете?
— Подтверждаю.
— А оплату ремонта, стиральной машины, санатория, лекарств?
Валька всхлипнула громче.
Нина Петровна посмотрела на Светлану. Долго. Потом сказала — не судье, а Светлане, через весь зал:
— Ты думаешь, ты победила? Серёжа, ты смотри, она мать твою родную обворовать хочет. Я тебя в могилу загоню, слышишь? У меня ещё Валька есть, у меня внуки. Мы до тебя доберёмся.
Судья постучала ручкой по столу.
— Булкина. Сядьте. Ещё одна подобная реплика — будет штраф.
Нина Петровна села. Адвокат Баширов что-то шептал ей на ухо. Она его отталкивала.
Суд длился ещё два заседания. На третьем Нина Петровна подала ходатайство об отказе от иска — адвокат уговорил, объяснил, что с такими документами ей не только ничего не присудят, но ещё и судебные издержки с неё возьмут. Судья ходатайство приняла. Производство прекратили.
Светлана вышла из здания суда на улицу. Был июнь, пахло тополиным пухом и асфальтом, автобус номер двадцать семь стоял на остановке. Серёжа стоял рядом, держал её за локоть.
— Всё, — сказал он. — Закончилось.
— Нет, — сказала Светлана. — Не закончилось.
— Почему?
— Потому что она мне в зале суда сказала: «доберёмся». Ты слышал?
— Света. Ей семьдесят один. Ну что она сделает.
— Не знаю. Но что-то сделает.
Они поехали домой. Дома Светлана сняла туфли, прошла в кладовку, посчитала банки тушёнки. Двадцать четыре.
Села на табурет в коридоре, достала телефон, открыла приложение Сбербанка и настроила автоплатёж на счёт свекрови — семь тысяч рублей в месяц, первого числа, без комментария.
Нажала «подтвердить».
Встала, пошла на кухню ставить чайник.