Глава 11. Театр возмездия
Ночь прошла без сна. Колыванов сидел в рубке «Ариадны» и смотрел на Волгу, залитую лунным светом. Лёд потрескивал, река дышала. Мысли крутились в голове, как белки в колесе.
Барин силён. У него деньги, связи, люди. Но у него есть слабость — тщеславие. Он хочет быть не просто хозяином города, он хочет быть его единственным героем. Что, если сыграть на этом?
На рассвете в рубку постучали. Вошла Анна с термосом.
— Не спится? — спросила она, наливая чай.
— Думаю.
— И я думаю. Арсений, а что, если нам не бороться с Бариным, а... перевоспитать его?
Колыванов усмехнулся.
— Перевоспитать? Этого волка?
— Не волка. Просто человека, который заблудился. Послушай, я много лет работала с трудными детьми в студии. И знаешь, что их меняло? Не наказание. Признание. Когда им давали роль — настоящую, важную — они расцветали. Барин — тот же ребёнок, только большой и опасный. Ему не хватает признания. Он строит свой мирок, потому что настоящий мир его не принял. Что, если мы предложим ему стать... не спонсором, а героем нашего проекта? Лицом возрождения Глухова?
— Ты с ума сошла.
— Возможно. Но подумай: если он согласится, его эго будет удовлетворено. Он сам станет охранять проект, потому что это будет ЕГО проект. Если откажется — мы ничего не теряем. Но давай хотя бы попробуем.
Колыванов долго молчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Завтра пойдём к нему. Вдвоём. Без оружия. С миром.
Утром они стояли у ворот усадьбы Барина. Охранник, тот самый Вася, который помог им в ночь ограбления, удивлённо поднял брови, но пропустил, предварительно доложив хозяину.
Барин принял их в кабинете — большой комнате с камином, шкурами на полу и портретом какого-то царского генерала на стене. Сам он сидел за массивным дубовым столом и пил кофе из тонкой фарфоровой чашки.
— Явились, — сказал он без удивления. — И что на этот раз? Угрожать будете? Или просить?
— Предлагать, — ответил Колыванов и сел без приглашения. Анна осталась стоять у двери.
— Мы хотим, чтобы вы стали председателем попечительского совета нашего проекта, — сказал Арсений. — Ваше имя, ваши ресурсы, ваше лицо. Взамен — все лавры. Вы будете не теневым хозяином Глухова, а его публичным лидером. Человеком, который возродил город. Согласитесь, это лучше, чем быть объектом журналистских расследований.
Барин откинулся в кресле и рассмеялся — сухо, каркающе.
— А вы забавные. Пришли к человеку, которого ограбили, и предлагаете ему стать вашим начальником. А что, если я сейчас вызову охрану и вас посадят за кражу иконы?
— Не посадите, — спокойно сказала Анна. — Потому что икона — не ваша. И вы это знаете. Она принадлежит церкви. А вы её незаконно удерживали. Так что лучше договориться.
Барин перестал смеяться. Он долго смотрел на Анну, потом на Арсения.
— Допустим, я соглашусь. Что дальше?
— Дальше мы работаем вместе. Вы помогаете снять арест с ДК, обеспечиваете безопасность, возможно, инвестируете в сыроварню. Мы делаем вас главным героем всех репортажей. Через год о Глухове будут говорить как о примере возрождения русской провинции. А вы — как о новом Савве Морозове.
Барин молчал. Потом встал, подошёл к окну и долго смотрел на заснеженный сад.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен. Но с одним условием: капитана Рваного я видеть не желаю. Слишком много крови между нами.
— Это его судно, — напомнил Колыванов. — Без него проект невозможен.
— Тогда пусть держится подальше от меня. Я не гарантирую, что сдержусь.
Арсений кивнул. Это была победа — странная, неполная, но победа.
Они вышли из усадьбы и молча пошли к набережной. Анна вдруг остановилась и посмотрела на Арсения.
— Ты веришь, что он изменится?
— Нет, — честно ответил Колыванов. — Но мы дали ему шанс. А вдруг?
Она усмехнулась и взяла его под руку.
— Ты странный человек, Арсений. Приехал за картой, а строишь город.
— Я ничего не строю. Я просто убираю мусор, чтобы другие могли строить.
Они шли по набережной, а над Волгой занимался новый день — холодный, ясный, полный обещаний. Впереди было ещё много работы, много опасностей, но первый шаг к миру был сделан.
Глухов дышал. И в этом дыхании уже слышалась не только зима, но и смутное, далёкое обещание весны.
Глава 12. Перемирие с двойным дном
Весть о том, что Барин согласился стать председателем попечительского совета, разнеслась по Глухову мгновенно и вызвала бурю чувств. В «Пирсе» вечером собрались все участники проекта, и разговор вышел тяжёлый.
— Вы с ума сошли! — гремел капитан Рваный, стуча кулаком по столу так, что подпрыгивали стаканы. — Этот гад мне всю жизнь испортил! Он сына моего не убивал, но он убил во мне человека! А вы его в начальники? Да я лучше «Ариадну» своими руками сожгу, чем под ним ходить буду!
Гвоздь сидел в углу, втянув голову в плечи, и молчал. Анна курила, пуская дым в потолок. Заварзин нервно протирал очки. Серафима Григорьевна перебирала чётки — старые, ещё бабушкины.
Колыванов дал капитану выговориться, потом заговорил сам — тихо, но так, что все притихли.
— Семён Ильич, я понимаю твою боль. И не прошу тебя прощать Барина или дружить с ним. Но посмотри на вещи трезво: он держит в кулаке всю администрацию, у него свои люди в полиции, в прокуратуре. Без него проект задушат бюрократически — и мы это уже видели. А с ним мы получаем время и ресурсы. И главное — легальность. Когда Барин стоит во главе попечительского совета, ни один местный чиновник не посмеет тронуть ДК. Это наш щит.
— Щит из дерьма, — буркнул капитан.
— Возможно, — согласился Арсений. — Но пока мы за этим щитом, мы строим реальное дело. Сыроварня, ткацкая артель, реставрация храма на острове, речной туризм. Это всё будет работать вне зависимости от личности председателя. А когда заработает — Барин станет не нужен. Он сам это поймёт. Или не поймёт — тогда будем решать по-другому.
Рваный долго молчал, глядя в одну точку. Потом вдруг встал, сгрёб свою ушанку и направился к выходу.
— Делайте что хотите. Но на совете, где будет сидеть эта мразь, меня не ждите. Я на «Ариадне». Если что — я там.
Хлопнула дверь. Гвоздь дёрнулся было за ним, но Анна удержала мальчишку за рукав.
— Не сейчас. Пусть остынет. Капитан — человек горячий, но отходчивый. Завтра сам вернётся.
Колыванов кивнул, хотя на душе было муторно. Раскол в команде — именно то, чего добивался Барин. И похоже, своего он отчасти добился.
На следующий день в ДК прибыл Барин. Без охраны, в штатском пальто, с тростью. Выглядел он почти благопристойно — седоватый господин с усталым лицом, а не бандит. В фойе его встретил Генрих Борисович, нервно теребящий бородку.
— Добро пожаловать, господин председатель, — пробормотал режиссёр, не зная, куда деть руки.
— Бросьте эти церемонии, — отмахнулся Барин. — Показывайте хозяйство.
Они обошли ДК. Барин осмотрел отремонтированный зрительный зал, заглянул в костюмерную, где Анна с девушками подшивали камзолы, даже спустился в подвал к сыроварне. Баба Нюра при виде него перекрестилась, но промолчала. Витька насупился, но руку подал.
— Сыр по старинному рецепту? — удивился Барин, разглядывая головки в марле. — И кто покупать будет?
— Уже есть заказы, — встрял Заварзин, появившийся из-за стеллажей с блокнотом. — Два ресторана из областного центра согласились взять пробную партию. Если понравится — будут брать регулярно. А там и на Москву можно выходить.
Барин хмыкнул, но ничего не сказал.
В конце осмотра он остановился у входа в зрительный зал и оглядел собравшихся.
— Значит, так, — произнёс он, и голос его прозвучал почти по-деловому. — Я своё слово держу. Дело о патронах закрыто за отсутствием состава. Завтра привезут материалы для ремонта крыши — я договорился с поставщиком. Также я нашёл инвестора, который готов вложиться в реконструкцию причала. Условие одно: вы работаете, я не мешаю. Но и вы не лезете в мои дела. Поняли?
Все молча кивнули. Барин ещё раз обвёл их взглядом, задержавшись на Колыванове.
— А ты, москвич, держи капитана в узде. Если он мне дорогу перейдёт — пеняйте на себя.
Он развернулся и ушёл, постукивая тростью. Анна перевела дух.
— Фух. Кажется, пронесло.
— Это только начало, — тихо сказал Арсений. — Он будет испытывать нас на прочность. И капитан — самое слабое звено.
Глава 13. Академик бьёт в колокол
Через три дня после визита Барина в Глухов пришла новость, которая всколыхнула не только город, но и всю область. В «Российской газете» вышла большая статья за подписью академика Воронцова под заголовком: «Второе дыхание глуховских купцов. Как умирающий город на Волге возвращает себе будущее».
Статья была написана с академической обстоятельностью, но с живым, почти публицистическим нервом. Воронцов рассказывал историю купцов Заозёрских, их уникальную экономическую модель, основанную на нравственном капитале, и проводил параллели с сегодняшним днём. Он писал о найденном реестре обязательств, о планах возрождения сыроварни и ткацкой артели, о реставрации ДК и о том, что всё это делается руками самих жителей Глухова, без государственных дотаций.
И — о председателе попечительского совета, местном предпринимателе и меценате, чьё имя он тактично не назвал, но описал в таких лестных выражениях, что любой узнал бы Барина.
Эффект был подобен разорвавшейся бомбе.
Уже на следующий день в Глухов приехала съёмочная группа областного телевидения. За ней — корреспондент федерального канала «Культура». А к вечеру на набережной появились первые туристы с фотоаппаратами — пока немного, но это было начало.
Барин, прочитав статью, сначала рассвирепел. Он вызвал Колыванова в свой кабинет и швырнул газету на стол.
— Ты что устроил? Меня выставили каким-то благотворителем! У меня репутация серьёзного человека, а не Деда Мороза!
— А разве это плохо? — спокойно спросил Арсений. — Теперь вас знают не как тёмного хозяина, а как мецената. В Москве на это смотрят иначе. С такой репутацией можно выходить на новый уровень. Вас пригласят в экспертные советы, в попечительские советы федеральных музеев. Это статус.
Барин замолчал, переваривая. Потом вдруг усмехнулся.
— А ты хитёр, москвич. Ладно. Пусть будет так. Но если из-за этой шумихи ко мне придут с проверками — ты ответишь.
— Не придут, — заверил Колыванов. — Проверять будут не вас, а проект. А проект чист.
Это была не совсем правда, но Арсений надеялся, что к моменту возможных проверок всё действительно будет чисто.
Вечером того же дня в «Пирсе» собрались все, кроме капитана. Настроение было приподнятое. Заварзин сиял: его статью (ту самую, что он писал под псевдонимом) перепечатало несколько интернет-изданий. Серафима Григорьевна получила письмо от коллег из областного архива с предложением о сотрудничестве. Витька принёс первую пробную партию сыра — разрезали, попробовали. Сыр оказался великолепным: плотный, с лёгкой кислинкой и ореховым послевкусием.
— Это победа, — сказала Анна, поднимая стакан с чаем. — За нас!
— За Глухов! — подхватил Гвоздь, и все засмеялись.
И в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился капитан Рваный — мрачный, в заиндевевшем бушлате, но с каким-то новым огнём в глазах.
— Я прочитал статью, — сказал он вместо приветствия. — И решил: хватит дуться. Барин Барином, а дело делать надо. Завтра начинаю капитальный ремонт «Ариадны». Кто со мной?
Первым вскочил Гвоздь.
— Я!
За ним потянулись остальные. Даже Анна улыбнулась.
— Вот теперь точно за нас, — сказал Колыванов, и впервые за долгое время улыбнулся искренне.
Глава 14. Трещины в броне
Капитан сдержал слово. На следующее утро на «Ариадне» закипела работа. Рваный, вооружившись сварочным аппаратом, латал пробоины в днище. Витька помогал с электрикой — он, как оказалось, разбирался не только в сыроварении, но и в двигателях. Гвоздь носился с инструментами, а заодно учился у капитана морскому делу.
Колыванов тем временем занимался бумагами: готовил документы для регистрации некоммерческого партнёрства «Глуховские промыслы», вёл переписку с Минкультом по гранту, согласовывал приезд реставраторов для Никольской церкви на острове. Работы было невпроворот, но он чувствовал странное удовлетворение — как будто его жизнь наконец обрела смысл, утерянный после увольнения.
Однако идиллия продлилась недолго.
В один из вечеров, когда Арсений засиделся в ДК за бумагами, к нему подошёл Витька. Вид у парня был встревоженный.
— Арсений Михалыч, разговор есть.
— Говори.
— Я тут слышал кое-что... В общем, к Барину приехал человек из Москвы. Старый знакомый, судя по разговорам. Они сидели в кабинете, дверь была приоткрыта, я случайно проходил мимо... В общем, этот человек сказал, что наш проект — это ширма, а на самом деле под Глуховом есть залежи редкоземельных металлов. И что Барин должен не меценатством заниматься, а готовить документы на разработку карьера. А Барин ему ответил: «Не лезь, я сам разберусь».
Колыванов похолодел. Редкоземельные металлы? Это меняло всё. Если под Глуховом действительно есть что-то ценное, то интерес к городу со стороны серьёзных игроков — не культурный и не туристический. И Барин, возможно, играет двойную игру.
— Ты уверен? — спросил он.
— Своими ушами слышал, — кивнул Витька. — Я поэтому и пришёл. Не нравится мне это. Барин — он, конечно, гад, но если сюда придут московские дяди с экскаваторами, тут вообще пустыня будет.
Арсений задумался. Нужно было срочно переговорить с капитаном и Анной. Но сначала — проверить информацию. Он вспомнил про академика Воронцова: старик наверняка знал геологию края.
На следующий день Колыванов снова поехал к Воронцову, на этот раз один. Академик встретил его в своём кабинете, заваленном картами и образцами пород.
— Редкоземельные металлы под Глуховом? — переспросил он, поглаживая бороду. — Чушь собачья. Я полвека изучаю геологию этого региона. Здесь песок, глина, известняк. Никаких редкоземов. Откуда такая информация?
Колыванов рассказал о подслушанном разговоре. Воронцов нахмурился.
— Это похоже на провокацию. Либо Барина вводят в заблуждение, чтобы он отказался от культурного проекта и вложился в пустышку. Либо он сам кому-то морочит голову. В любом случае, геологическую экспертизу провести несложно. У меня есть знакомые в институте геологии, они могут сделать анализ грунта. Если подтвердится, что ничего нет, мы опубликуем результаты. Это выбьет козырь у тех, кто хочет перевести стрелки.
— Сделайте, Леонид Петрович, — попросил Арсений. — Это очень важно.
— Сделаю, — кивнул академик. — А ты пока приглядывай за Барином. Если он начнёт дёргаться — значит, что-то нечисто.
Глава 15. Ночные гости
Прошла неделя. Жизнь в Глухове вошла в рабочую колею. ДК гудел, как улей: Генрих Борисович репетировал с актёрами сцены из «Капитанской дочки» — решили поставить спектакль к приезду высоких гостей. Анна разучивала с девушками народные танцы. Витька и баба Нюра расширяли сыроварню: заказали новые чаны, нашли поставщика молока из соседнего района. Заварзин писал вторую статью — на этот раз о ткацких традициях, которые планировали возродить.
Капитан почти не появлялся на берегу: он жил на «Ариадне», ночуя в рубке, и судно на глазах преображалось. Ржавчину зачистили, борта загрунтовали, двигатель, против всех ожиданий, завёлся и работал ровно, как часы. Рваный ходил гордый, как будто помолодел лет на десять.
Барин вёл себя тихо. Приезжал раз в несколько дней, подписывал бумаги, давал короткие указания и уезжал. Казалось, он действительно втянулся в роль мецената. Но Колыванов не верил в чудеса. Он ждал подвоха.
И подвох не заставил себя ждать.
Однажды ночью, когда Арсений в очередной раз засиделся в ДК, раздался телефонный звонок. Звонил Гвоздь, и голос его дрожал.
— Дядь Арсений! Тут такое! На «Ариадну» напали! Какие-то люди в масках! Я на берегу был, увидел, спрятался! Капитан отбивается, но их много!
Колыванов сорвался с места. Бежал по тёмной набережной, на ходу набирая Витьку и ещё пару надёжных мужиков из бригады. У причала горели фонари, слышались крики и звон металла.
На палубе «Ариадны» шёл бой. Рваный, вооружённый багром, отбивался от троих в чёрных масках. Ещё двое пытались поджечь рубку — на палубе валялась канистра с бензином. Капитан был ранен: по лицу текла кровь, но он не сдавался.
— Полундра! — заорал Колыванов, врываясь на борт с монтировкой в руке.
Подоспевшие Витька и двое мужиков с ломами вступили в драку. Нападавшие, не ожидавшие подкрепления, дрогнули. Один из них, получив удар багром по спине, свалился в ледяную воду. Остальные, отстреливаясь из травматических пистолетов, отступили к берегу и скрылись в темноте.
Рваный стоял, тяжело дыша, прижимая ладонь к рассечённой брови.
— Кто это был? — спросил Колыванов.
— Не знаю, — хрипло ответил капитан. — Лица закрыты. Но один из них, когда я его зацепил, выругался матом — с московским выговором. Не местные.
Арсений посмотрел на канистру с бензином, на обгоревшую дверь рубки и всё понял. Это были не люди Барина. Это были те самые «московские гости», о которых говорил Витька. Они хотели уничтожить «Ариадну» — символ возрождения, чтобы расчистить место для своих планов.
— Значит, война переходит в открытую фазу, — сказал он. — Надо готовиться.
Глава 16. Геология лжи
На следующий день Колыванов собрал экстренный совет в «Пирсе». На этот раз пришёл и Барин — он был мрачен и явно не в духе.
— Мне доложили о ночном нападении, — сказал он, глядя на перевязанного капитана. — Я не имею к этому отношения. Более того, я знаю, кто это сделал. Это люди некоего Круглова, моего бывшего партнёра по одному старому делу. Он приезжал ко мне на прошлой неделе и предлагал войти в долю по разработке недр под Глуховом. Я отказался — потому что знаю, что никаких недр там нет. Но Круглов, видимо, решил действовать самостоятельно. Он хочет сорвать наш проект, чтобы потом выкупить землю за бесценок.
— И что вы предлагаете? — спросила Анна.
— Я уже принял меры. Сегодня утром я подал заявление в полицию о попытке поджога. Также я нанял частную охрану для ДК и причала. С этой ночи здесь будут дежурить мои люди. И ещё: я связался с Воронцовым. Он обещал ускорить геологическую экспертизу. Как только будут результаты, мы опубликуем их и закроем вопрос с недрами раз и навсегда.
Капитан слушал, сжав зубы, но ничего не сказал. Колыванов видел, что ему тяжело принимать помощь от Барина, но выхода не было.
— Хорошо, — подвёл итог Арсений. — Работаем. Но теперь — с оглядкой. И с охраной.
Вечером того же дня к Колыванову подошёл Гвоздь. Мальчишка был серьёзен не по годам.
— Дядь Арсений, я хочу научиться стрелять. И драться. Капитан обещал показать приёмы. Я больше не хочу быть слабым. Чтобы, если что, защитить своих.
Арсений посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.
— Хорошо. Только помни: оружие — это последнее дело. Главное — голова. И сердце. Ты меня понял?
— Понял, — твёрдо сказал Гвоздь.
Ночью на причале горели прожекторы, и фигуры охранников в тулупах маячили вдоль берега. «Ариадна», подсвеченная с берега, казалась кораблём-призраком, готовым к отплытию. И хотя до весенней навигации было ещё далеко, казалось, что судно ждёт только сигнала, чтобы сорваться с места и уйти в большое плавание.
Глухов замер в ожидании. То ли весны, то ли большой беды, то ли чуда.
Глава 17. Зимние манёвры
С того дня, как на «Ариадну» напали московские гости, Глухов словно ощетинился. На причале круглосуточно дежурили охранники Барина — угрюмые мужики в тулупах, с рациями и охотничьими ружьями, зарегистрированными как «средство от волков». Волков в округе действительно хватало, но все понимали: сторожат не от зверья, а от двуногих.
Капитан Рваный, превозмогая боль в рассечённой брови и, что хуже, в душе, принял помощь Барина с каменным лицом. Он понимал: сейчас не время для гордости. Судно нужно было уберечь любой ценой — хотя бы до весны, когда сойдёт лёд и «Ариадна» сможет уйти на юг, подальше от чужих аппетитов.
Днём Рваный работал на судне, а вечерами, как и обещал, учил Гвоздя приёмам рукопашного боя в трюме, при свете керосиновой лампы. Мальчишка оказался способным учеником: худой, но жилистый, с быстрой реакцией и цепкой памятью. Капитан показывал ему простые, но эффективные вещи — как освободиться от захвата, куда бить, чтобы обездвижить, как использовать подручные предметы. Гвоздь впитывал науку, как губка, и с каждым днём в его глазах появлялось всё больше уверенности.
— Запомни, пацан, — говорил капитан, закуривая после тренировки. — Самое главное оружие — вот тут. — Он постучал себя по лбу. — А это, — он кивнул на кулаки, — так, подспорье. Наперёд думай, а потом бей.
Гвоздь кивал и запоминал.
Колыванов тем временем пытался разобраться с Кругловым. Барин дал ему наводку: Круглов — бывший чиновник из Роснедр, уволенный за махинации, теперь промышлял скупкой земель в депрессивных регионах под видом «инвестиционных проектов». Схема была проста: он находил заброшенные территории, распускал слухи о полезных ископаемых, скупал участки за бесценок у отчаявшихся собственников, а потом перепродавал втридорога государству или крупным корпорациям под видом перспективных месторождений. Геологические экспертизы он заказывал в карманных конторах, и они неизменно подтверждали наличие «стратегического сырья».
— Он опасен тем, что у него есть связи в Москве, — пояснил Барин во время очередной встречи. — Не в правительстве, но среди людей, которые принимают решения на среднем уровне. Они могут устроить нам проверку за проверкой, пока мы не захлебнёмся в бюрократии. Поэтому Воронцов должен успеть первым.
Академик не подвёл. Через неделю после ночного нападения он прислал в Глухов своего аспиранта — молодого, восторженного парня с рыжей бородой и рюкзаком, набитым образцами грунта. Вместе с Витькой и Гвоздём они объехали окрестности, взяли пробы в разных точках и отправили в Москву, в независимую лабораторию.
Результаты пришли через десять дней. Колыванов вскрыл конверт в присутствии Барина, капитана и Анны. В бумагах значилось: «Содержание редкоземельных элементов ниже порога обнаружения. Промышленного значения не имеют». Проще говоря — ничего, кроме песка и глины.
Барин прочитал, хмыкнул и откинулся в кресле.
— Ну вот. А я что говорил. Пустышка.
— Теперь нужно это обнародовать, — сказала Анна. — Чтобы у Круглова не осталось аргументов.
— Обнародуем, — кивнул Колыванов. — Но с умом. Просто вывесить заключение в интернете — мало. Нужно, чтобы о нём написали те же журналисты, которые писали о нашем проекте. И чтобы они задали вопрос: кому выгодно распространять ложь о недрах Глухова?
— Я знаю, кому позвонить, — подал голос капитан, и все удивлённо на него посмотрели. — У меня в областной газете служит старый приятель, ещё по флоту. Он уже на пенсии, но связи есть. Он может сделать материал с намёком на Круглова. Без прямых обвинений, но чтобы было понятно.
— Действуй, — одобрил Арсений.
Глава 18. Культурный фронт
Пока взрослые решали проблемы с недрами и охраной, жизнь в ДК шла своим чередом. Генрих Борисович, войдя в раж, решил ставить не просто спектакль, а целое театрализованное представление на открытом воздухе — с народными гуляниями, ярмаркой и фейерверком. Идею подсказала Анна, вспомнившая венские рождественские базары.
— Устроим Масленицу с историческим размахом! — воскликнула она на общем собрании. — Гостей понаедет — журналисты, туристы, может, даже из Москвы кто. Покажем им сыр, ткани, ремёсла. И главное — спектакль на фоне Волги и храма. Это будет символ. Возрождение из пепла.
Идею поддержали все. Даже Барин, неожиданно для себя, увлёкся: он распорядился расчистить площадку перед ДК, привезти брёвна для строительства ярмарочных рядов и даже выделил деньги на костюмы для массовки. Капитан, скрепя сердце, согласился предоставить «Ариадну» в качестве плавучей сцены для финального акта — предполагалось, что героиня будет ждать своего суженого на борту судна, подсвеченного огнями.
Работа закипела с утроенной силой. Витька с мужиками строили деревянные ларьки. Баба Нюра варила сыр уже в промышленных масштабах — ей помогала целая бригада женщин из города. Заварзин подготовил историческую справку и текст для буклетов, которые планировали раздавать гостям. Серафима Григорьевна организовала выставку старинных фотографий Глухова в фойе ДК.
Гвоздь разрывался между «Ариадной», где он помогал капитану, и ДК, где требовались рабочие руки. Он осунулся, но глаза горели. Впервые в жизни мальчишка чувствовал себя нужным — не вором, не попрошайкой, а частью большого и важного дела.
Однажды вечером он подошёл к Колыванову с необычной просьбой.
— Дядь Арсений, научи меня читать по-настоящему. Я буквы знаю, но медленно. А хочу книги понимать, как Заварзин.
Колыванов растрогался. Он обнял мальчишку за плечи.
— Научу. Каждый вечер будем по часу заниматься. Идёт?
— Идёт! — Гвоздь просиял.
С того дня в рубке «Ариадны» или на чердаке у тёти Клавы по вечерам можно было увидеть странную картину: взрослый мужчина и мальчик склонялись над потрёпанным букварём, и Гвоздь, запинаясь, но упорно, складывал слоги в слова. Первой книгой, которую он прочитал самостоятельно, стал томик пушкинских сказок, найденный у Серафимы Григорьевны. Когда он добрался до слов «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет», то вдруг заплакал — беззвучно, одними слезами. Арсений сделал вид, что не заметил.
Глава 19. Тени прошлого
В конце февраля, когда подготовка к Масленице шла полным ходом, в Глухов приехал неожиданный гость. К ДК подкатил чёрный внедорожник с московскими номерами, из него вышел холёный мужчина лет пятидесяти в дорогом пальто и с портфелем из крокодиловой кожи. Представился он просто: «Сергей Викторович, юрист».
Колыванов принял его в кабинете Генриха Борисовича — единственном помещении с приличной мебелью.
— Я представляю интересы господина Круглова, — без предисловий начал юрист, кладя на стол тонкую папку. — Мой клиент предлагает вам сделку. Вы прекращаете свою деятельность в Глухове, передаёте ему права на земельные участки, которые уже оформлены на ваше партнёрство, и забываете об этом городе. Взамен — сумма с шестью нулями. Наличными. Без налогов.
Арсений даже не стал открывать папку.
— Передайте господину Круглову, что мы не продаёмся. И что геологическая экспертиза, проведённая независимой лабораторией, не подтвердила наличие редкоземов. Его схема провалилась. Можете публиковать это хоть завтра.
Юрист улыбнулся — холодно, профессионально.
— Экспертизу можно оспорить. Лабораторию — обвинить в некомпетентности. Землю — изъять под государственные нужды. Вы даже не представляете, с кем связались, господин Колыванов. Мой клиент — не бандит с большой дороги. Он — часть системы. И система его поддержит. А вас — раздавит. Подумайте. У вас есть неделя.
Он встал, забрал папку и вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и смутную тревогу.
Вечером Арсений собрал всех в «Пирсе» и пересказал разговор. Реакция была предсказуемой.
— Пусть подавятся, — рыкнул капитан. — Мы своё не отдадим.
— Я напишу в Москву, в приёмную президента, — заявил Заварзин. — О попытке рейдерского захвата. Пусть знают, что мы не молчим.
— А я позвоню Воронцову, — добавила Анна. — У него есть выходы на серьёзных людей в Академии наук. Если они подтвердят экспертизу, Круглову будет сложнее оспаривать.
Барин, присутствовавший на совете, долго молчал, крутил в пальцах незажжённую сигару. Потом сказал глухо:
— Я знаю Круглова лучше вас. Он не отступится. Если он не может купить, он будет давить через силовиков. У него есть люди в прокуратуре и в ОБЭП. Ждите проверок.
— Что предлагаете? — спросил Колыванов.
— Готовиться к худшему. Укрепить юридическую базу. Перевести все активы на некоммерческую организацию с прозрачной отчётностью. И — самое главное — сделать так, чтобы о нас знали не только в области, но и в Москве. Громко. Публично. Чтобы тронуть нас стало себе дороже.
— Масленица, — сказала Анна. — Это наш шанс. Мы должны сделать праздник таким, чтобы о нём написали все федеральные каналы. Тогда Круглов не посмеет нас тронуть — по крайней мере, открыто.
План приняли. До Масленицы оставалось две недели.
Глава 20. Последние приготовления
Две недели пролетели как один миг. Глухов преобразился: набережную расчистили от снега, вдоль неё выстроились деревянные ларьки, украшенные еловыми лапами и лентами. На фасаде ДК повесили огромный баннер: «Глуховская Масленица. Возрождение традиций». У причала стояла «Ариадна» — сияющая свежей краской, с новыми флагами на мачтах. Капитан лично отдраил каждую деталь, и судно выглядело так, будто только что сошло со стапелей.
В ДК допоздна репетировали. Генрих Борисович, охрипший, но счастливый, гонял актёров по сцене. Анна в образе капитанской дочки Маши Мироновой была великолепна — строгая, но с искрой в глазах. В массовке участвовали почти все жители Глухова, кто мог ходить. Даже баба Нюра согласилась выйти в сцене ярмарки — в сарафане и кокошнике, с корзиной сыра.
Заварзин ночами писал пресс-релизы и обзванивал журналистов. Ему удалось договориться с тремя федеральными изданиями и одним телеканалом — обещали прислать съёмочные группы. Серафима Григорьевна подготовила экскурсию по выставке и текст для аудиогида, который надиктовала сама — голос у неё оказался приятный, с мягкими старушечьими интонациями.
Гвоздь за две недели научился бегло читать и теперь ходил с томиком Пушкина под мышкой, чем невероятно гордился. А ещё капитан доверил ему стоять у штурвала «Ариадны» во время репетиций — мальчишка чувствовал себя капитаном дальнего плавания.
Колыванов координировал всё и вся, разрываясь между Москвой и Глуховом. Он добился, чтобы на Масленицу приехал представитель Минкульта — тот самый Валерий Семёнович, который помогал с грантом. Это был важный козырь: чиновник федерального уровня на празднике означал, что проект под защитой.
Барин, вопреки опасениям, вёл себя идеально. Он выделил деньги на фейерверк, договорился с полицией о безопасности и даже пригласил своих московских знакомых — бизнесменов средней руки, которые могли заинтересоваться инвестициями. Капитан по-прежнему избегал его, но открытых конфликтов не возникало.
За день до праздника случилось непредвиденное. К причалу подъехала машина областной прокуратуры. Из неё вышли двое в штатском и предъявили постановление о проверке финансовой деятельности партнёрства «Глуховские промыслы». Якобы поступил сигнал о нецелевом использовании грантовых средств.
Колыванов встретил их спокойно, показал все документы — благо Заварзин вёл бухгалтерию идеально. Проверяющие хмурились, листали бумаги, переглядывались. В итоге, не найдя нарушений, уехали, но пообещали «вернуться с более тщательной ревизией».
— Это Круглов, — сказал Барин, узнав о визите. — Прощупывает почву. Но ничего, мы готовы. Завтра — наш день. Если праздник пройдёт успешно, у него не останется рычагов. А если нет...
Он не договорил. Все и так понимали.
Ночь перед Масленицей Колыванов провёл без сна. Он стоял на набережной, смотрел на «Ариадну», мерцающую огнями, и думал о том, какой длинный путь они прошли. От грязного вокзала и кражи портсигара — до почти настоящего города с почти настоящей жизнью.
Где-то вдалеке лаяли собаки. Волга дышала подо льдом. И в этом дыхании слышалось обещание — то ли весны, то ли новой битвы.
Глава 21. Масленица. Часть первая: Утро
Утро праздничного дня выдалось таким, какие бывают только в русской провинции на стыке зимы и весны: морозное, ясное, с ослепительным солнцем, от которого снег искрился так, что резало глаза. Над Волгой стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под ногами первых прохожих да далёким перезвоном колоколов Никольской церкви — Генрих Борисович договорился со священником из соседнего села, чтобы тот отслужил молебен перед началом гуляний.
Колыванов не спал уже вторые сутки, но усталости не чувствовал. Он стоял у входа в ДК, встречая первых гостей, и не верил своим глазам. По расчищенной набережной, мимо деревянных ларьков, уже прогуливались люди — не только местные, но и приезжие. Автобус из областного центра привёз студентов и пенсионеров. Легковушки с номерами соседних регионов парковались вдоль улицы. Съёмочная группа телеканала «Культура» уже устанавливала камеру на причале, а корреспондент, молодой парень в модном пуховике, брал интервью у Серафимы Григорьевны, которая, раскрасневшись от мороза и волнения, рассказывала о купцах Заозёрских.
— Арсений Михалыч! — к нему подбежал запыхавшийся Гвоздь, одетый в новенький тулупчик и валенки с галошами (подарок капитана). — Там такое! Из Москвы ещё две машины приехали! И один дядька с большим фотоаппаратом, говорит, из «Коммерсанта»!
— Отлично, — улыбнулся Колыванов. — Беги к Заварзину, пусть он их встретит и всё покажет. И скажи капитану, чтобы был готов — через час открытие.
Гвоздь умчался, а Арсений оглядел набережную и вдруг почувствовал, как к горлу подступает комок. Ещё три месяца назад здесь была помойка. Ржавый кран, битый кирпич, сугробы вперемешку с мусором. А теперь — яркие флаги, дымящиеся самовары в ларьках, запах блинов и сбитня, детский смех. И люди — живые, любопытные, готовые верить в чудо.
В этот момент к нему подошла Анна. Она была в том самом кринолине, в котором репетировала роль Маши Мироновой, и в меховой накидке, одолженной у Серафимы Григорьевны. Глаза её сияли.
— Ну что, московский мечтатель, видишь? Это всё ты.
— Нет, — покачал головой Арсений. — Это всё мы. Каждый, кто поверил.
Анна вдруг взяла его за руку, сжала пальцы — горячие даже сквозь перчатку.
— Спасибо, что приехал в наш Глухов. Я уже и не надеялась, что когда-нибудь снова выйду на сцену. Пусть даже на такую, самодельную.
— Это только начало, — пообещал он. — После сегодняшнего о нас узнают все. И ты ещё станцуешь в Большом. Я тебе обещаю.
Она рассмеялась — звонко, молодо, почти забыто.
— В Большом? Ну, размечтался. Ладно, бегу готовиться. Увидимся на сцене.
Торжественное открытие началось ровно в полдень. На импровизированной сцене, сооружённой Витькой и мужиками из досок и фанеры, появился Генрих Борисович в парадном сюртуке и с тростью. Он поднял руку, призывая к тишине, и заговорил — поставленным театральным голосом, который далеко разносился над Волгой:
— Дорогие гости, жители славного города Глухова! Сегодня мы собрались здесь, чтобы возродить традиции, заложенные нашими предками. Традиции не только хлебосольства и веселья, но и труда, чести, служения родной земле. Двести лет назад купцы Заозёрские задумали этот город как центр ремёсел и культуры. Сегодня мы, их потомки — не по крови, но по духу, — начинаем новую главу в истории Глухова!
Раздались аплодисменты — сначала робкие, потом всё громче. Кто-то засвистел, кто-то крикнул «Ура!». Генрих Борисович поклонился и уступил место хору местных бабушек, которые затянули старинную масленичную песню — протяжную, с подголосками, от которой у многих на глазах выступили слёзы.
Потом начались гуляния. Заработали ларьки: в одном торговали блинами с вареньем и сметаной, в другом — горячим сбитнем из настоящего самовара, в третьем — изделиями местных мастериц: вязаными варежками, деревянными игрушками, глиняными свистульками. Баба Нюра со своей бригадой выставила целый прилавок сыра — головки лежали на льду, украшенные веточками ели. Желающие пробовали, цокали языками, записывали телефоны для заказов.
Капитан Рваный, в парадной морской форме, стоял у трапа «Ариадны» и пускал на борт экскурсии — по пять человек, не больше, чтобы не перегружать судно. Он сам водил гостей по палубе, показывал рубку, рассказывал историю судна и планов по его возрождению. Говорил он скупо, но так проникновенно, что одна пожилая дама из Москвы даже прослезилась и сунула ему в карман купюру «на ремонт».
Гвоздь, гордый оказанным доверием, стоял у штурвала и разрешал детям покрутить рулевое колесо. Он чувствовал себя настоящим хозяином судна и снисходительно объяснял маленьким гостям, чем штурвал отличается от руля автомобиля.
Глава 22. Масленица. Часть вторая: Представление и тень
К двум часам дня, когда солнце начало клониться к горизонту, все собрались у причала, где должна была развернуться главная сцена спектакля. «Ариадна», украшенная флагами расцвечивания и гирляндами из еловых лап, служила плавучей декорацией. На носу судна стояла Анна в образе Маши Мироновой, в белом платке, и смотрела вдаль, ожидая своего Гринёва.
На берегу, на фоне заснеженного храма, разворачивалось действие: солдаты в мундирах екатерининских времён (переодетые местные мужики, которых Генрих Борисович муштровал две недели), Пугачёв в тулупе, комендант крепости. Текст был адаптирован, но основные сцены сохранены. Играли с душой, пусть и не всегда профессионально, но искренне — так, что зрители, особенно местные, затаив дыхание, следили за развитием сюжета.
Кульминацией стала сцена спасения Маши. Гринёв (молодой парень из областного драмтеатра, согласившийся участвовать за символическую плату) под восторженные крики толпы взбежал по трапу на «Ариадну», заключил Анну в объятия, и в этот момент над Волгой грянул залп — холостой, но громкий, из старинной пушки, которую капитан раскопал в трюме и привёл в порядок.
Публика взревела. Аплодисменты гремели, как гром. Анна и её партнёр кланялись, прижимая руки к сердцу. Генрих Борисович, стоя за кулисами (роль которых исполняли составленные штабелями доски), вытирал платком глаза.
И в этот момент произошло то, чего все опасались.
От толпы отделились трое мужчин в штатском. Они направились к сцене, расталкивая зрителей. Один из них, высокий, с бледным лицом и неприятным ртом, поднялся на помост и громко, перекрывая шум, объявил:
— Граждане! По поручению прокуратуры области проводится проверка законности использования бюджетных средств. Прошу всех покинуть территорию, мероприятие приостанавливается до выяснения обстоятельств!
Толпа загудела. Кто-то засвистел, кто-то закричал: «Провокация!» Журналисты защёлкали камерами. Колыванов, стоявший у края сцены, рванулся вперёд, но его опередили.
Из-за ларьков вышел Барин. В дорогом пальто, с тростью, он выглядел как хозяин положения. Он подошёл к человеку в штатском и тихо, но так, что услышали все, произнёс:
— Вы, любезный, документы предъявите. И постановление о приостановке. И фамилию вашу запишем для протокола. А то, знаете ли, в последнее время много самозванцев развелось, которые под видом проверяющих баламутят народ.
Человек в штатском опешил. Он явно не ожидал сопротивления, тем более от Барина, которого считал «своим». Он замялся, начал шарить по карманам.
В этот момент к сцене подошёл Валерий Семёнович, представитель Минкульта. Он достал из внутреннего кармана удостоверение и предъявил его проверяющему.
— Я, Горелов Валерий Семёнович, заместитель начальника отдела культурного наследия Министерства культуры Российской Федерации. Данное мероприятие проводится в рамках федеральной программы «Культура малых городов» и согласовано со всеми инстанциями. Если у вас есть вопросы к финансовой отчётности, прошу направить официальный запрос в министерство. А пока — не мешайте людям праздновать.
Повисла пауза. Проверяющий, краснея, пробормотал что-то о «недоразумении» и, махнув рукой своим спутникам, быстро ретировался в сторону машин.
Толпа взорвалась аплодисментами и одобрительными криками. Барин, усмехнувшись уголком рта, посмотрел на Колыванова и едва заметно кивнул. Капитан, наблюдавший за сценой с борта «Ариадны», шумно выдохнул и утёр лоб рукавом.
Праздник продолжился.
Вечером, когда стемнело, небо над Волгой расцветилось огнями фейерверка. Разноцветные искры отражались в тёмной воде, и казалось, что сама река празднует вместе с людьми. На льду зажгли масленичный костёр — огромное чучело зимы, сделанное из соломы и старых тряпок. Под пение и смех его подожгли, и пламя взметнулось к небу, унося с собой всё плохое, что накопилось за долгую зиму.
Колыванов стоял поодаль, наблюдая за огнём. К нему подошла Анна, укутанная в тулуп поверх бального платья.
— Кажется, у нас получилось, — сказала она тихо.
— Получилось, — согласился он. — Но война ещё не окончена. Круглов не успокоится. Это была только разведка боем.
— Пусть, — Анна взяла его под руку. — Сегодня мы победили. А завтра... завтра будем решать завтрашние проблемы. Смотри, как красиво.
Они стояли и смотрели, как догорает чучело, и искры улетают в чёрное небо, смешиваясь со звёздами. Где-то рядом Гвоздь с другими мальчишками запускал последние петарды. Капитан на «Ариадне» зажёг все бортовые огни, и судно сияло, как сказочный корабль. Барин, окружённый московскими гостями, что-то рассказывал, жестикулируя тростью, и впервые за долгое время на его лице не было привычной маски холодного превосходства — скорее, искреннее увлечение.
Глухов праздновал. И в этом празднике, как в зеркале, отражалась та самая Россия, о которой мечтал Колыванов, — уставшая, израненная, но не сломленная, готовая подняться из грязи и стать маяком для других.
Глава 23. Весенние воды
После Масленицы жизнь в Глухове вошла в новое русло. О городе написали несколько федеральных изданий, включая «Коммерсантъ» и «Российскую газету». Телеканал «Культура» показал сюжет о возрождении народных промыслов в волжской глубинке. В ДК начали поступать заявки от туристических агентств на организацию экскурсий. Сыроварня получила первый крупный заказ — от московской сети фермерских ресторанов.
Круглов, однако, не сдавался. Через неделю после праздника в офис партнёрства «Глуховские промыслы» (теперь он размещался в отремонтированном флигеле ДК) нагрянула налоговая инспекция. Проверяли дотошно, три дня, но снова ушли ни с чем — Заварзин вёл бухгалтерию безупречно, а все финансовые операции были прозрачны. Тогда Круглов попытался действовать через местных чиновников: в администрацию района поступило письмо с требованием пересмотреть разрешение на использование причала, якобы из-за несоответствия нормам безопасности. Но и тут вмешался Барин, у которого в районной администрации были свои рычаги. Письмо положили под сукно.
Тогда Круглов сменил тактику. Он начал скупать земельные паи у жителей Глухова, предлагая суммы, значительно превышающие рыночные. Многие, особенно старики, соблазнились. За две недели он скупил около трети прибрежной полосы, где, по его расчётам, должен был пройти будущий карьер.
Колыванов узнал об этом от Витьки, который случайно услышал разговор в местном отделении Росреестра. Собрав экстренный совет, Арсений изложил ситуацию.
— Если он скупит контрольный пакет земли, он сможет заблокировать любое строительство. Даже если экспертиза подтвердит, что недр нет, он просто будет держать землю мёртвым грузом. Или застроит коттеджами, перекроет доступ к реке, и тогда конец нашему туристическому маршруту.
— Нужно перекупить паи, — предложил Барин. — У меня есть свободные средства. Я могу выкупить оставшиеся доли через подставных лиц.
— Нет, — твёрдо сказала Анна. — Тогда вы станете таким же, как Круглов. Мы хотели возродить город для людей, а не для новых хозяев. Нужно убедить жителей не продавать землю. Объяснить им, что проект принесёт им больше выгоды, чем единовременная подачка.
— Как? — спросил капитан. — Они же простые люди. Им деньги сейчас нужны, а не обещания светлого будущего.
Колыванов задумался. Потом его лицо просветлело.
— Кооператив. Мы создадим народный кооператив, куда каждый житель сможет внести свой земельный пай. Взамен он получит долю в прибыли от проекта. Не через десять лет, а с первого года. Мы уже можем платить небольшие дивиденды — от продажи сыра, от экскурсий. А когда заработает ткацкая артель и начнётся навигация, доходы вырастут. Людям нужна не абстрактная идея, а реальные деньги. Давайте их дадим.
Идею поддержали. Заварзин за ночь разработал устав кооператива. На следующий день в ДК собрали сход жителей. Колыванов, Анна, капитан и даже Барин (который на этот раз держался в тени) выступили перед людьми. Объяснили ситуацию с Кругловым, рассказали о кооперативе, показали цифры. Многие колебались, но когда баба Нюра, выйдя вперёд, громогласно объявила, что вносит свой пай и всем советует, лед тронулся. За ней потянулись другие.
К концу недели кооператив объединил две трети паёв. Круглов, оставшийся с миноритарной долей, оказался в ловушке: он не мог ничего построить без согласия большинства, а продать свою долю по выгодной цене было некому — Барин демонстративно отказался покупать.
Взбешённый Круглов уехал в Москву, пообещав «вернуться с танками». Но все понимали: его время уходит. Глухов вставал на ноги, и с каждым днём его поступь становилась твёрже.
Глава 24. Ледоход
Апрель пришёл в Глухов внезапно, как всегда на Волге. Снег сошёл за три дня, обнажив чёрную, влажную землю и прошлогоднюю траву. Лёд на реке вздулся, потемнел, пошёл трещинами. И в одно утро, под гул и скрежет, Волга вскрылась. Огромные ледяные поля, сталкиваясь и крошась, поплыли вниз по течению, унося с собой остатки зимы.
Для капитана Рваного этот день был священным. Он стоял на причале, смотрел на ледоход и молчал. Гвоздь, притихший, стоял рядом, вцепившись в леер.
— Ну что, пацан, — сказал наконец капитан, — скоро в плавание. Навигация открывается.
— А мы куда поплывём? — спросил Гвоздь.
— Сначала — на остров, к храму. Потом — вниз по Волге, до Астрахани, как купцы ходили. А там видно будет. Может, и до Чёрного моря доберёмся.
Глаза мальчишки загорелись.
— И меня возьмёшь?
— Куда ж я без юнги, — усмехнулся Рваный и потрепал его по голове.
«Ариадна» была готова к плаванию. Двигатель работал как часы, корпус подлатали, в трюме разместили первую партию сыра и тканей для продажи в южных городах. Экипаж состоял из капитана, Витьки (он оказался отличным механиком) и Гвоздя. Планировалось, что в первое плавание судно пойдёт с торговой миссией — наладить связи, найти покупателей, показать флаг возрождённого Глухова.
Провожали «Ариадну» всем городом. На набережной собрались почти все жители. Анна, в лёгком плаще, махала платком. Заварзин снимал отплытие на видеокамеру. Серафима Григорьевна крестила судно. Барин стоял поодаль, опираясь на трость, и задумчиво смотрел на реку.
Колыванов подошёл к нему.
— Вы не идёте с нами?
Барин покачал головой.
— Я здесь нужнее. Присмотрю, чтобы Круглов не напакостил в ваше отсутствие. Да и не моряк я. Сухопутный.
— Спасибо вам, — сказал Арсений искренне. — Без вас мы бы не справились.
Барин усмехнулся.
— Не обольщайся, москвич. Я делаю это не из альтруизма. Мне нравится быть хозяином. Но быть хозяином процветающего города — куда приятнее, чем править помойкой. Так что у нас с тобой временное совпадение интересов. А там — посмотрим.
Он развернулся и пошёл к машине, постукивая тростью. Колыванов смотрел ему вслед и думал, что, возможно, даже такие люди, как Барин, могут измениться, если им дать шанс. Или хотя бы правильную мотивацию.
Капитан дал прощальный гудок. «Ариадна», величественно развернувшись, вышла на фарватер и, набирая ход, двинулась вниз по течению. На её мачте развевался новый флаг — белое полотнище с вышитым золотым якорем и буквами «Г.З.» (Глуховские Заозёрские).
Колыванов, Анна и все остальные стояли на берегу и смотрели, как судно превращается в точку на горизонте. И в этот момент, кажется, каждый из них понял: Глухов уже не будет прежним. Что-то сдвинулось в самом основании этой земли, и возврата к прошлому нет.
Глава 25. Купол и ржавчина (Эпилог)
Прошло три года.
Глухов изменился до неузнаваемости. Набережная теперь была вымощена плиткой, вдоль неё росли молодые липы, стояли скамейки и фонари «под старину». В бывшем здании речного вокзала открылся ресторан «У Заозёрских» с видом на Волгу. Причал принимал круизные теплоходы — «Ариадна» стала флагманом небольшого флота кооператива, в который входили ещё два отремонтированных судна. Туристы приезжали со всей России, чтобы попробовать знаменитый глуховский сыр, посмотреть спектакли в отреставрированном ДК и посетить Никольскую церковь на острове, где теперь служил молодой священник.
Ткацкая артель выпускала льняные скатерти и рушники с традиционными узорами, которые продавались в сувенирных лавках и даже ушли на экспорт. Сыроварня разрослась в небольшой завод, где работали тридцать человек. Кооператив выплачивал дивиденды пайщикам — небольшие, но стабильные.
Анна Павловна возглавила ДК и создала детскую балетную студию. Её воспитанницы уже выступали на областных конкурсах. Сама она иногда выходила на сцену — в небольших ролях, но с прежней грацией.
Генрих Борисович, доживающий век в почёте, ставил уже третий спектакль и писал мемуары.
Заварзин стал главным экономистом кооператива, бросил пить и женился на Серафиме Григорьевне — тихая свадьба в кругу друзей стала одной из самых трогательных глав глуховской хроники.
Гвоздь, теперь уже Степан (он потребовал называть его полным именем), вырос, возмужал и учился в речном училище, мечтая стать капитаном, как Рваный. На каникулах он работал на «Ариадне» старшим матросом.
Капитан Рваный стал живой легендой. Он водил суда по Волге, учил молодёжь, а по вечерам сидел в рубке и смотрел на закат. Говорили, что иногда он разговаривал с сыном — вслух, глядя на фотографию.
Барин... Барин остался Бариным, но теперь его называли «меценатом и почётным гражданином». Он построил себе новый дом на холме, откуда открывался вид на город, и иногда спускался вниз, чтобы пройтись по набережной. Его побаивались, но уважали — странное чувство, которое в России заменяет любовь.
Круглов исчез. Говорили, что он попал под следствие за махинации с землёй в другом регионе. Его долю в кооперативе выкупили сами жители, разбив на мелкие паи.
Колыванов... Он остался в Глухове. Купил небольшой дом на берегу, завёл собаку и кота. Иногда ездил в Москву по делам, но всегда возвращался. Однажды вечером, сидя на скамейке с Анной, он сказал:
— Знаешь, я ведь приехал сюда за картой. За обрывком бумаги, который должен был привести к кладу. А нашёл целый мир.
Анна положила голову ему на плечо.
— Ты нашёл не мир. Ты его создал. Из ржавчины и пепла. Из нас, бывших.
— Из вас — настоящих, — поправил он.
Над Волгой занимался закат — алый, с золотыми прожилками, как на старых иконах. Где-то вдали гудела «Ариадна», возвращаясь из рейса. В ДК зажигались окна — там репетировали новый спектакль. Пахло рекой, свежим хлебом и чуть-чуть — сыром, который зрел в подвалах.
Глухов жил.
И в этой жизни, тихой, упрямой, негромкой, было то самое чудо, ради которого стоило пройти через бездну, не сломаться и выгрести.