Ирина сидела на диване, в старом свитере, поджав под себя ноги, и смотрела на телефон, который лежал на журнальном столе экраном вниз, словно боялся её взгляда. Только что закончился разговор, после которого всё встало с ног на голову. И теперь Ира не знала, как подойти к дочери, которая закрылась в своей комнате и включила музыку на полную громкость, чтобы не слышать мать.
Дочь её, Лена, вернулась от отца в воскресенье вечером. Ирина даже не узнала её в первую секунду, когда ключ повернулся в замке и дверь открылась. Вместо её русой шатенки с живыми карими глазами и веснушками на переносице в прихожую шагнула чёрно-белая пантера с густыми смоляными волосами, падающими на плечи, и с такими ресницами, что, казалось, ими можно было подметать пол. Лена стояла на пороге, ждала реакции, чуть вздёрнув подбородок, и в глазах её читался вызов — мол, давай, мать, начинай.
Ирина действительно начала, но не с крика, как ожидала дочь, а с тихого, сдавленного: «Лена, что с твоими волосами?».
— Волосы как волосы!
Лена скинула кроссовки, не поставив их аккуратно, как учила мать, а пнув в разные стороны, и прошла на кухню, всем своим видом показывая, что она взрослая самостоятельная личность.
— Папа разрешил, и Алёна отвезла меня в салон. Это был подарок. Не ворчи на меня, пожалуйста.
— Какой подарок? — Ирина всё ещё не могла оторвать взгляд от чёрного цвета, который делал дочь старше лет на пять, менял ее не в лучшую сторону, потому что бледная кожа Лены теперь казалась какой-то болезненно-белой, а глаза на этом фоне смотрелись чужеродно и даже немного пугающе. — Ты хотела чёрный, но я тебе объясняла, что это не твой цвет, он тебя старит. И что с ресницами? Ты же знаешь, я против наращивания в твоём возрасте.
— Мам, отстань, — Ленка открыла холодильник, достала йогурт и принялась есть прямо стоя, облизав крышечку языком, и Ирина снова мысленно отметила, как дочь изменилась за эти выходные. Не только внешне, но и в движениях появилось что-то развязное, почти вызывающее. — Ты постоянно меня в чём-то ограничиваешь. Не красься, не носи это, не ходи туда. А у Алёны вообще другой подход. Она считает, что девушка должна быть красивой в любом возрасте. И она права.
Ирина пропустила имя «Алёна» мимо ушей, хотя терпеть ее не могла. Эта женщина, молодая, красивая и наглая, уже полгода как стала законной женой её бывшего мужа Сергея. И с каждым разом, когда Лена возвращалась от них, она приносила с собой что-то новое: то дорогую тушь, то набор для маникюра, то духи, от которых у Ирины начинала болеть голова. Но чёрные волосы и наращённые ресницы — это было уже слишком.
— Пойдём в комнату, поговорим, — сказала Ирина. — Мне не нравится, что ты возвращаешься и выглядишь… ну, не по возрасту.
— Что значит не по возрасту? — Лена доела йогурт и с громким хлопком поставила пустой стаканчик на стол. — Ты просто не понимаешь современную моду. У нас в классе половина девчонок ходят с нарощенными ресницами, и ничего. Это моё личное дело. Папа сказал, что если я хочу, то почему нет.
— А я твоя мать, и я говорю, что нет, — Ирина повысила голос, но тут же взяла себя в руки, потому что помнила: с подростками нельзя на повышенных тонах, они только больше закрываются. — Лена, сядь, пожалуйста. Давай спокойно поговорим.
Но Ленка не села. Она скрестила руки на груди, откинула назад свои чёрные волосы, и в этом жесте Ирина вдруг с ужасом узнала Алёну. Точно так же та откидывала волосы, когда они случайно столкнулись в торговом центре полгода назад. Алёна тогда окинула Ирину таким взглядом, будто перед ней стояла не женщина, а грязное пятно на полу.
— О чём говорить? — спросила дочь ледяным тоном. — Ты опять будешь читать нотации про то, что главное душа и внутренняя красота? А внешность не важна. Так вот, мама, внешность очень важна! Посмотри на себя и посмотри на Алёну. Понимаешь теперь, почему папа ушёл?
Ирина почувствовала, как у неё перехватило дыхание, и на секунду ей показалось, что сейчас она просто потеряет сознание. Слова, сказанные родной дочерью, ударили больнее, чем любые оскорбления мужа или его новой жены.
— Кто тебе такое сказал? — тихо спросила она, и голос её дрогнул. — Это Алёна тебе сказала?
— А что, неправда? — Лена пожала плечами с таким видом, будто говорила о погоде. — Ты сама посмотри. Ты ходишь в этих своих свитерах, не красишься, у тебя всегда уставший вид. Папа не виноват, что ты ему надоела. Алёна говорит, что мужчину надо удерживать, быть для него интересной, а не просто...
— Не лезь в отношения между мной и твоим отцом! — не выдержала Ирина, и голос её сорвался на крик, которого она сама от себя не ожидала. — Ты не знаешь, что там было! Ты не знаешь, сколько я терпела, сколько ночей не спала, пока он шлялся по бабам! Когда я твою лежачую прабабушку выхаживала и горшки выносила, твой папа с двадцатилетними дурами в ресторанах сидел!
Лена сделала шаг назад и брезгливо сморщила нос. Мол, опять ты начинаешь про свои страдания.
— Вот видишь, — сказала она спокойно и даже как-то равнодушно. — Ты вечно ноешь. И выглядишь соответственно. А Алёна никогда не ноет. Она красивая, она ходит в спортзал, делает маникюр и всегда ухоженная. И она меня понимает. А ты на меня только давишь.
Ирина попыталась взять себя в руки. Она понимала, что если сейчас скажет что-то ещё, то будет только хуже. Дочь замкнётся окончательно, и тогда её точно перетянут на свою сторону эти двое, которые только и ждут, чтобы настроить ребёнка против матери.
— Иди в свою комнату, — выдавила она сквозь зубы. — Мы поговорим позже, когда ты остынешь.
— Это ты остынь, — ответила Лена и ушла.
Через минуту из-за двери загремела какая-то современная попса с пошлым текстом. Ирина подумала, что даже это теперь её раздражает, хотя раньше она нормально относилась к музыке.
Она осталась одна, и слёзы, которые она сдерживала весь разговор, прорвались. Ира вспомнила, как четыре года назад узнала об очередной измене Сережи. Тогда он в очередной раз сказал, что задерживается на работе, а она пошла в магазин и увидела его машину у гостиницы. Как она стояла тогда посреди улицы с хлебом и молоком в пакете и смотрела на машину. А потом развернулась и пошла домой, потому что идти туда и устраивать скандал было бесполезно. Это был уже десятый или пятнадцатый раз, она сбилась со счёта. Как она терпела, потому что любила его, потому что надеялась, что ради дочери он одумается, потому что боялась остаться одна с ребёнком и больной бабушкой на руках. Надежда, как известно, умирает последней, а потом умирает и любовь.
Ира вытерла слёзы, посмотрела на свои руки. Некрасивые, с обломанными ногтями, с потрескавшейся кожей, потому что она каждый день мыла посуду без перчаток и убирала за лежачей бабушкой, которая несколько лет перед смертью не вставала с постели. Да, она запустила себя, да, она поправилась, потому что ела то, что было, и некогда было ходить в спортзал, когда надо было с работы бежать к бабушке менять памперсы, а потом к дочери на родительское собрание. Но разве это давало мужу право изменять? Разве это делало её виноватой в том, что он оказался козлом, которому нужна была молодая и накрашенная, а не женщина, которая тянула на себе всю семью?
— Нет, — сказала она вслух сама себе. — Нет, это я не виновата.
Но дочь теперь считала иначе. И это было самое страшное.
На следующий день после работы Ирина решила позвонить Сергею. Не чтобы поругаться, а чтобы спокойно поговорить, объяснить, что чёрные волосы и наращённые ресницы не для четырнадцатилетней девочки, что они договорятся и найдут компромисс. Она набрала номер, и бывший муж взял трубку не сразу, на пятом гудке. Голос у него был такой, будто он делал ей одолжение, соглашаясь разговаривать.
— Слушаю, — сказал он сухо, без приветствия.
— Сережа, здравствуй. Нам нужно поговорить о Лене.
— А что с Леной? Она приехала, всё нормально?
— Нормально? — Ирина старалась говорить спокойно, но голос всё равно дрожал. — Она вернулась с чёрными волосами и с наращёнными ресницами. Ты считаешь это нормальным для четырнадцатилетнего ребёнка?
— А что такого? — Сергей хмыкнул, и в его голосе зазвучали снисходительные нотки, которые Ирина так ненавидела ещё во время брака. — Девчонка хочет быть красивой. Ты ей не разрешаешь, а я разрешил. Что в этом плохого?
— Ты не понимаешь, — Ирина почувствовала, как у неё начинает болеть голова. — Она не просто хочет быть красивой. Она меняет свою внешность так, что выглядит на двадцать лет. Ей ещё в школе учиться, а не по клубам шляться.
— А ты почему решаешь, где ей шляться? — в голосе Сергея появилась насмешка. — Ты сама за собой следить перестала. Посмотри на себя в зеркало. Ты хоть раз за последние три года была у косметолога? В спортзал ходила? Нет. Ты превратилась в… ну, в общем, сама знаешь во что.
— Не смей мне указывать, — Ирина повысила голос, хотя понимала, что этого делать не стоит. — Ты прекрасно знаешь, почему у меня не было времени на спортзалы. Пока ты по бабам бегал, я...
— Ой, давай без этой песни, — перебил женщину Сергей. — У всех проблемы, не у одной тебя. А ты просто себя запустила и теперь хочешь, чтобы Лена была такой же серой мышкой. Нет уж, пусть лучше на Алёну смотрит и учится.
И тут Ирина услышала, как на заднем плане раздаётся наглый женский голос:
— Дай я с ней поговорю.
— Алёна не надо, — сказал Сергей, но в его голосе не было твёрдости, и через секунду в трубке зазвучал другой голос — высокий, слащавый, как клубничный сироп.
— Ирочка, привет, — пропела Алёна. — Ну что ты на Сережу кидаешься? Не надо ссориться из-за ребёнка.
— Это не из-за ребёнка. Это из-за того, что вы лезете в моё воспитание и делаете из девочки чёрт знает что.
— Из девочки мы делаем красивую девушку, — Алёна говорила с лёгкой усмешкой, будто разговаривала с капризным ребёнком. — А ты хочешь её запереть в клетке. Ирочка, ну посмотри на себя. Ты толстая, некрасивая, неухоженная. Ты закомплексованная тётка, которая ничего в жизни не добилась. И ты хочешь, чтобы Лена была такой же? Чтобы она тоже ходила в бесформенных свитерах? Ну уж нет. Мы ей покажем другую жизнь.
— Как вы смеете? — голос Ирины сорвался на фальцет, и она поняла, что проигрывает, потому что кричать на них бесполезно — им только этого и нужно. — Это моя дочь! Я имею право воспитывать её так, как считаю нужным!
— Право? — засмеялась Алёна. — Сережа правильно сделал, что ушёл. А ты осталась одна со своей обидой и со своим лишним весом. Так что не удивляйся, что дочь предпочитает нас.
Ирина услышала, как на заднем плане Сергей добавил что-то вроде «давай, скажи ей всё», и потом Алёна продолжила, уже в открытую, не скрывая своего презрения:
— Ты просто завидуешь, Ирочка. Завидуешь, что я молодая и красивая, а ты старая и страшная. Завидуешь, что твоя дочь меня любит больше, чем тебя. Так что успокойся и не позорься. Лена будет делать то, что мы ей разрешаем. Серёжа отец, он имеет право.
И она бросила трубку, даже не попрощавшись.
Ирина стояла с телефоном в руке и смотрела в одну точку. Внутри всё словно окаменело, и единственное, что она чувствовала, это боль в груди, будто кто-то вогнал ей туда нож и теперь медленно проворачивал его. Она понимала, что весь этот разговор Лена слышала, потому что вышла из своей комнаты, когда Ирина начала кричать, и стояла сейчас в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на мать с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем жалость.
— Слышала? — спросила девушка, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — Алёна права. Ты сама виновата.
Ирина медленно повернулась к дочери, и на секунду ей захотелось схватить её за плечи и трясти до тех пор, пока оттуда не выпадут все эти Алёнины слова, пока она снова не станет её маленькой Леной, которая верила маме, а не какой-то чужой тётке с накачанными губами и сделанной грудью.
— Лена, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Послушай меня. Ты же умная девочка. Ты не можешь не понимать, что они делают.
— Что они делают? — Ленка фыркнула. — Они делают мне приятно. Папа разрешает мне то, что ты запрещаешь. Алёна дарит мне подарки. Они меня не пилят каждый день. А ты только и делаешь, что говоришь, как тебе тяжело, как ты устала, какой папа плохой. Надоело!
— А знаешь, что мне надоело? — голос Ирины вдруг окреп, и она выпрямилась, глядя дочери прямо в глаза. — Мне надоело, что ты позволяешь этой женщине промывать тебе мозги. Ты сама проболталась, что она тебе шампанское давала! Ты хоть понимаешь, что тебе четырнадцать лет, а шампанское, это алкоголь, и он вреден для твоего организма?
Ленка на секунду растерялась.
— Ну и что? — сказала она, но уже не так уверенно. — Один глоток. Алёна сказала, что ничего страшного. Что в Европе детям в твоём возрасте даже вино за ужином наливают.
— В Европе? — Ирина горько усмехнулась. — А ещё что Алёна сказала? Что высшее образование не нужно? Что главное удачно замуж выйти? Лена, ты что, серьёзно веришь в эту чушь?
— А что в этом плохого? — Ленка упрямо вздёрнула подбородок. — Алёна же вышла замуж за папу, и теперь у неё есть всё. Она не работает, живёт в своё удовольствие. Она красивая и счастливая.
— А ты думаешь, она долго будет счастливой? — Ирина подошла к дочери на шаг ближе. — Ты думаешь, если папа изменял мне, он не будет изменять ей? Через пять лет она станет старше, появятся морщины, и он найдёт себе другую, помоложе. И что тогда она будет делать? Без образования, без работы, с одним умением — краситься и ходить по клубам?
— Ты просто завидуешь, — упрямо повторила Ленка, но в её голосе уже не было прежней уверенности — Ирина заметила это и ухватилась за соломинку.
— Нет, Лена, я не завидую. Я боюсь за тебя. Я хочу, чтобы ты выросла самостоятельной, умной, чтобы ты могла себя обеспечить и не зависела от мужа, который в любой момент может тебя бросить. А Алёна учит тебя быть красивой игрушкой. Подумай сама: зачем она это делает? Зачем ей вдруг понадобилось с тобой дружить, дарить подарки, водить в салоны?
Лена молчала, и Ирина видела, как на её лице борются два чувства — желание защитить Алёну и смутное сомнение, которое мать только что поселила в её голове.
— Она делает это, чтобы настроить тебя против меня, — продолжила Ирина, не давая дочери опомниться. — Чтобы ты считала меня плохой, а её хорошей. Чтобы ты уважала отца, который на самом деле тебя всё детство бросал ради своих баб, а не меня, которая была с тобой каждый день, которая вытирала тебе сопли, которая ходила на родительские собрания, которая учила с тобой уроки. Ты помнишь, как он в Новый год ушёл к любо.внице, когда тебе было семь лет, и ты ждала его с подарком до двух часов ночи? Помнишь, как ты плакала?
Ленка опустила глаза. Она помнила. Конечно, она помнила. Детская память цепкая, и обиды из прошлого никуда не деваются, даже если сверху их накрыть подарками и чёрной краской для волос.
— Это было давно, — тихо сказала она.
— Не так давно, — покачала головой Ирина. — И не надо делать вид, что ты забыла. Алёна чужая женщина. Ей плевать на тебя на самом деле. Ты для неё — способ насолить мне и привязать к себе твоего отца. Как только ты перестанешь быть ей нужна, она тебя прогонит.
— А ты? — Лена подняла глаза, и в них вдруг блеснули слёзы.
Ирина шагнула к дочери и обняла её, несмотря на сопротивление, несмотря на то, что Ленка сначала попыталась отстраниться, вырваться, сказать что-то колкое, но потом вдруг обмякла и уткнулась маме в плечо, и плечи её задрожали.
— Ты моя дочь, — сказала Ирина, гладя её по чёрным, пахнущим химией волосам. — Я никогда тебя не брошу. Что бы ты ни сделала, как бы ты ни выглядела. Но я обязана тебя предупредить, когда ты идёшь не туда.
Ленка всхлипнула, но ничего не сказала.
Они стояли так несколько минут, пока за окном темнело и зажигались фонари. Ирина понимала, что это не победа, а только маленькая передышка в большой войне, которая только начинается. Потому что завтра Лена снова поедет к отцу, снова встретится с Алёной, снова услышит, что мать неудачница. Что красота — это главное, что высшее образование не нужно, что шампанское — это нормально, а длинные ногти и короткие юбки — это круто.
И что тогда? Что она сможет противопоставить деньгам Сергея, на которые Алёна покупает дочери дорогую косметику и водит её в салоны? Что она сможет противопоставить красивой жизни, которую та обещает Лене? Только свою любовь, которая, как выяснилось, не всегда побеждает, особенно когда на другой чаше весов лежат чёрные волосы и веер наращённых ресниц.
Ирина вздохнула и крепче прижала к себе дочь. Подумала о том, что завтра же пойдёт и запишется в спортзал. Не потому что Алёна права, и не потому что она хочет кому-то что-то доказывать, а потому что она должна быть сильной. Ради дочери. Ради этой войны, которую она не имеет права проиграть.