— Нинка, ты совсем стыд потеряла?! — Галина Фёдоровна влетела на кухню, шлёпнув дверью так, что посуда на полке звякнула. — Соседи говорят, ты по рынку ходишь, у людей копейки выпрашиваешь! Мать своей подруги!
Нина стояла у плиты, помешивала суп. Не обернулась.
— Слышишь меня или нет?! — Галина обошла её, встала напротив. — Я тебя спрашиваю!
— Слышу.
— И что молчишь?! Объясни мне, нормальному человеку, как ты докатилась до такого! Ладно, пенсия маленькая — у всех маленькая. Но побираться?!
Нина отложила ложку. Посмотрела на невестку долгим взглядом — таким, каким смотрят на что-то далёкое и не особо интересное.
— Галочка, суп закипит.
— Да плевать на суп! — Галина схватила её за рукав старого халата. — Ты понимаешь, что ты нас позоришь?! Мой Серёжа — начальник отдела, мы приличная семья! А его мать по рынку с протянутой рукой!
— Я не с протянутой рукой.
— А с какой?! Тамара Кузьминична сама видела! Говорит, ты у Зинаиды двести рублей просила! Прямо у прилавка!
Нина взяла ложку обратно. Помешала суп. Газ убавила.
— Тамара Кузьминична пусть за своим Кузьминичем следит. Он у неё третий год на диване лежит, а она по чужим делам бегает.
— Не уходи от темы! — Галина отступила, но голос не сбавила. — Серёжа знает?
— Нет.
— Вот именно — нет! Потому что ты скрываешь! Значит, сама понимаешь, что это ненормально! Нина Васильевна, вы в своём уме?
Нина наконец обернулась. Посмотрела на невестку — молодую, крашеную, в новом халате с цветочками. Розовые тапочки. Маникюр.
— В своём, Галочка.
— Тогда объясните мне, пожалуйста, — Галина скрестила руки и вздёрнула подбородок, — на что вам не хватает? Серёжа платит за коммуналку. Продукты мы покупаем. Что ещё нужно?
— Ничего.
— Так зачем попрошайничать?!
— Я не попрошайничаю.
— Тамара Кузьминична — уважаемый человек, она не будет врать!
Нина сняла кастрюлю с огня.
— Галочка, иди к себе. Суп я скоро разолью.
— Не уйду, пока не объясните! — Галина хлопнула ладонью по столу. Стакан дрогнул. — Вы меня в могилу загоните своими выходками! Серёжа нервничает, я нервничаю, Катенька видела, как бабушка на рынке стоит в каком-то рванье — она потом спрашивает: мама, мы бедные? Вы понимаете?!
— Понимаю.
— Нет, не понимаете! Ребёнок думает, что мы нищие! Шести лет девочке, а уже такие вопросы!
Нина взяла половник. Молча начала разливать суп по тарелкам.
— Вы меня слышите?!
— Слышу, Галочка.
— И всё?!
Нина поставила тарелку на стол. Вторую. Потом третью — маленькую, с Колобком по краю, Катенькину.
— Садись есть. Остынет.
Галина схватила сумку со стула, бросила через плечо:
— Я Серёже позвоню. Пусть сам с вами разговаривает. Я уже не могу.
Дверь хлопнула.
Нина постояла, глядя на три тарелки. Потом взяла Катенькину, переставила чуть ближе к краю — чтоб удобнее было дотянуться маленькими руками. Достала хлеб. Нарезала аккуратными ломтиками.
Из коридора донеслось Галинино: — Серёж, ну я тебе говорю, она совсем... нет, ты послушай...
Нина села за стол. Взяла ложку. Суп ещё дымился.
За окном шёл дождь. Мелкий, осенний, по стеклу — наискосок. Соседские голуби жались под карнизом напротив.
Она ела медленно. Смотрела на дождь.
Где-то в глубине старого серванта, за стопкой тарелок, которые Галина называла "этот хлам", в жестяной коробке из-под монпансье лежало кое-что, о чём не знал ни Серёжа, ни Галочка с её розовыми тапочками. И уж точно не знала Тамара Кузьминична.
Серёжа пришёл вечером. Нина слышала, как он разувается в коридоре — долго, тихо. Галинин голос из спальни: — Поговори с ней, Серёж. Я уже не знаю что делать.
Он зашёл на кухню. Сел напротив. Большой, в мятой рубашке, с усталыми глазами — весь в отца, покойного Василия.
— Мам.
— Чаю налить?
— Не надо. — Он положил руки на стол. — Что происходит?
— Ничего не происходит.
— Галя говорит, тебя видели на рынке. Что ты деньги просила.
Нина взяла чашку. Отпила.
— Серёж, у Гали богатая фантазия.
— Мам. — Он наклонился чуть вперёд. — Я серьёзно. Если тебе не хватает — скажи. Я добавлю. Зачем скрывать?
— Мне хватает.
— Тогда зачем ты там стояла?
Нина поставила чашку. Посмотрела на сына.
— Я разговаривала с Зинаидой. Мы с ней сорок лет знакомы. Тамара Кузьминична не умеет отличить разговор от попрошайничества. Это её личная проблема.
Серёжа помолчал. Потёр висок.
— Мам, ты только скажи честно. Деньги нужны?
— Не нужны.
— Точно?
— Серёжа. — Она накрыла его руку своей. — Иди к жене. Она там переживает.
Он ещё посидел минуту. Потом встал, потоптался у двери.
— Ладно. Но ты скажи, если что.
— Скажу.
Ушёл. В коридоре — тихий разговор за закрытой дверью. Галинин голос, его — короче, реже.
Нина допила чай. Ополоснула чашку. Вытерла насухо.
Потом достала из кармана халата телефон — старый, с треснутым углом экрана — и написала сообщение: «Зина, всё хорошо. Завтра в десять, как договорились».
Убрала телефон. Легла спать.
Зинаида держала у рынка пирожковую точку — маленький железный прилавок под полосатым навесом. Двадцать лет держала, с девяносто четвёртого. Нина пришла ровно в десять, в старом пальто, в платке, повязанном низко — почти на брови.
— Явилась. — Зинаида кивнула на ящик у стены. — Садись, ноги не казённые.
— Стою.
— Садись, говорю. Сегодня долго.
Нина села. Достала из авоськи старый кошелёк — потёртый, с медной застёжкой. Положила на колени.
Рынок гудел. Тётки с сумками, мужик с тачкой, бабка с тремя морковками. Мимо прошла молодая в белом пуховике — дорогом, чистом — тащила пакеты, смотрела в телефон.
Зинаида проводила её взглядом.
— Вот эта вчера взяла два пирожка. Сдачу не забрала — сорок рублей. Говорит, не надо. — Она хмыкнула. — Благодетельница.
— Зина.
— Да знаю, знаю. — Зинаида достала из-под прилавка тетрадь. — Вот. Семь человек за эту неделю. Смотри.
Нина открыла. Список — имена, суммы, пометки карандашом. Напротив одного имени — звёздочка.
— Это кто?
— Это Петрович с Садовой. Пенсионер, один живёт. Третий раз подходит — каждый раз на хлеб не хватает. Я уже сама даю, но ты же говорила — записывать всех.
— Правильно говорила. — Нина перелистнула. — А эта? Марина Сотникова?
— А, эта. — Зинаида махнула рукой. — Молодая, лет тридцать. Двое детей, мужа нет. Говорит, задержали зарплату. Плакала прямо тут, у прилавка. Я ей пирожков дала, она не хотела брать — стеснялась.
Нина закрыла тетрадь.
— Адрес есть?
— Телефон записала.
— Давай.
Зинаида вырвала листок. Нина убрала в кошелёк.
— Нин. — Зинаида перегнулась через прилавок, понизила голос. — Слушай, а невестка твоя... она не догадывается?
— Нет.
— А Серёжа?
— Тем более.
— И ты им не скажешь?
Нина поправила платок.
— Зина, у тебя пирожки с капустой сегодня?
— С капустой, с яйцом, с яблоком.
— Дай два с капустой.
Зинаида завернула в бумагу, протянула. Нина полезла в кошелёк.
— Убери, — сказала Зинаида.
— Не выдумывай.
— Убери, говорю. Твои деньги мне не нужны.
Нина положила монеты обратно. Взяла пирожки. Помолчали.
С соседнего ряда донеслось громкое: — Почём редька?! — Да сколько весит! — Ну ты даёшь, хозяйка!
— Нин. — Зинаида смотрела на неё серьёзно. — Долго ещё так?
— Пока нужно.
— А если узнают?
Нина откусила пирожок. Прожевала.
— Вкусно, — сказала она. — Лук не пережарила.
Зинаида вздохнула. Отвернулась к следующему покупателю.
Нина сидела на ящике, ела пирожок, смотрела на рынок. У входа остановилась та самая молодая — в белом пуховике. Растерянно оглядывалась. Потом медленно, будто нехотя, подошла к Зинаидиному прилавку.
— Простите... у вас позавчера тут женщина сидела, в сером пальто...
Зинаида молча кивнула на Нину.
Девушка обернулась. Нина смотрела на неё спокойно.
— Вы... это вы мне помогли? Тогда, в прошлый вторник?
— Садитесь, — сказала Нина. — Ноги не казённые.
Марина села на край ящика — осторожно, будто он мог сломаться. Белый пуховик, а под глазами — синева. Руки в карманах, пальцы, видно, сжаты.
— Я не знала, как вас найти. Зинаида Петровна сказала, вы тут бываете по утрам.
— Бываю, — согласилась Нина.
— Я хотела вернуть. — Марина достала конверт. Протянула. — Вы тогда сунули мне в карман, я даже не поняла сразу. Потом смотрю — три тысячи. Я не могу взять такие деньги у незнакомого человека.
Нина на конверт не посмотрела.
— Детей накормила?
Марина моргнула.
— Накормила.
— Зарплату дали?
— Частично. Говорят, в конце месяца остальное. — Она всё держала конверт. — Но я не могу не вернуть. Вы сами, наверное...
— Наверное, — согласилась Нина.
— Вот именно! — Марина наконец подняла глаза. — Вы в таком пальто, в таком платке... я думала — вам самой нужно. А вы чужим людям деньги раздаёте. Это же...
— Марина. — Нина взяла конверт. Положила обратно ей в руку. — Уберите.
— Но—
— Уберите, говорю.
Марина смотрела на неё. Что-то в лице дрогнуло.
— Почему вы так делаете? Вы же не знаете меня.
— Зинаида рассказала. Достаточно.
— Но... таких денег... просто так...
— Не просто так. — Нина отвернулась к рынку. — Мне когда-то тоже дали. Просто так.
Марина замолчала. Спрятала конверт в карман — медленно, будто он тяжёлый.
Зинаида за прилавком гремела лотком. Делала вид, что не слышит.
И вот тут — как назло — из-за угла появилась Галина.
В новой куртке, с сумкой через плечо, с телефоном в руке. Шла быстро, смотрела в экран. Потом подняла глаза — и встала.
Увидела свекровь на ящике. В сером пальто, в платке. Рядом — молодая незнакомка. Рядом — Зинаида с её прилавком.
— Нина Васильевна.
Голос — тихий. Нехороший.
Нина не вздрогнула.
— Галочка. Ты за пирожками?
— Я за правдой. — Галина подошла, встала над ней. — Значит, вот как. Значит, деньги есть. А нам — нет у меня ничего, пенсия маленькая, помогите, сыночек. Так?
— Я у Серёжи денег не прошу.
— Зато у чужих людей побираетесь!
Марина рядом напряглась, привстала — но Нина тронула её за рукав: сиди.
— Галя. Здесь рынок. Люди смотрят.
— Пусть смотрят! — Галина голос не сбавила. — Я хочу понять! Вы тут сидите в рванье, деньги раздаёте направо-налево — а дома прикидываетесь нищей! Зачем?! Серёжа переживает, я переживаю — думаем, вам плохо, думаем, не хватает! А вы тут благотворительностью занимаетесь за наши нервы!
— За ваши нервы я не просила.
— Нет, вы мне ответьте! — Галина ткнула пальцем. — Сколько у вас денег? Откуда? Это что, тайная жизнь какая-то?
Зинаида за прилавком кашлянула. Громко, намеренно.
— Галина, — сказала она, — возьми пирожок. Успокойся.
— Вы помолчите!
— Не помолчу. Я тут хозяйка.
Галина повернулась к Нине:
— Едем домой. Сейчас. И вы мне всё объясните.
Нина поднялась с ящика. Одёрнула пальто.
— Хорошо.
Марина схватила её за руку — быстро, как хватают, когда боятся, что человек уйдёт навсегда.
— Подождите. — Тихо, только для неё. — Кто вам тогда помог? Вы сказали — вам тоже дали. Кто?
Нина посмотрела на неё. Потом — на Галину, которая стояла с телефоном наготове, уже набирала Серёже.
— Одна женщина, — сказала Нина. — На этом же рынке. Тридцать лет назад. Я тогда осталась одна с маленьким Серёжей. Муж только ушёл. Денег не было совсем. Стояла вот тут и не понимала, как дальше.
Марина не дышала.
— Она сунула мне в карман деньги. Я даже лица не запомнила. Хотела найти — не нашла. — Нина застегнула верхнюю пуговицу пальто. — Зинаида тогда её знала. Говорит, она так многим делала. Тихо, без разговоров.
— И вы теперь...
— Иду, Галочка, иду, — сказала Нина громче. — Не кричи.
Галина уже шла к выходу, не оборачиваясь. Каблуки по асфальту — цок-цок-цок.
Зинаида перегнулась через прилавок, сунула Нине пирожок в карман.
— Для Катеньки, — шепнула.
Нина пошла за невесткой.
Рынок гудел. Торговали, спорили, смеялись. Обычное утро.
Дома Галина не кричала. Это было хуже.
Сидела за кухонным столом, руки сложены. Ждала. Серёжа примчался с работы за двадцать минут — Галя успела позвонить по дороге.
Нина разделась в коридоре. Повесила пальто. Платок сняла, причесалась у зеркала.
Зашла на кухню. Поставила чайник.
— Мам, — Серёжа говорил тихо, — объясни нам.
Нина достала из серванта жестяную коробку из-под монпансье. Поставила на стол.
Галина смотрела на неё настороженно.
Нина открыла крышку. Внутри — сберкнижка, старая, советская ещё. Пачка квитанций. Несколько конвертов.
— Когда умер ваш дед, — сказала она Серёже, — он оставил дачу. Я её продала три года назад. Вы не знали — вы бы начали делить.
Серёжа открыл рот. Закрыл.
— Деньги я не трачу на себя. — Нина взяла сберкнижку, положила перед сыном. — Тут лежит половина. Это тебе, Серёжа. Катеньке на учёбу.
Галина смотрела на сберкнижку молча.
— Вторую половину я трачу вот так. — Нина убрала коробку. — По чуть-чуть. Там, где вижу надобность.
— Мам. — Серёжа взял сберкнижку. Посмотрел на сумму. Положил обратно. — Почему ты ходишь в этом пальто? Почему не купишь себе нормальное?
— Мне тепло.
— Но люди думают—
— Серёжа. — Нина разлила чай по чашкам. — Когда тебе было три года, мы с папой остались без работы оба. Я стояла на рынке и не знала, чем тебя кормить завтра. Одна женщина дала мне денег. Просто так. Я тогда пообещала себе кое-что.
На кухне стало тихо. Только чайник чуть шумел, остывая.
Галина смотрела на свекровь. Что-то в её лице менялось — медленно, как меняется свет под вечер.
— Нина Васильевна, — сказала она наконец. Тихо. — Я не знала.
— Откуда тебе знать, Галочка.
Серёжа не поднимал глаз от стола.
Из коридора прибежала Катенька — в колготках, с растрёпанными косичками:
— Баба Нина! Ты принесла чего-нибудь вкусного?
Нина достала из кармана пирожок. Протянула.
— С капустой. От тёти Зины.
Катенька схватила, умчалась.
Галина смотрела ей вслед. Потом — на мужа. Потом — на свекровь.
Взяла свою чашку. Подвинула к Нине поближе.
— Чай горячий ещё?
— Горячий, — сказала Нина. — Садись.