– Оль, ты серьёзно? – сказала Ира и поставила кружку. – Ему же тридцать четыре. А тебе – сорок восемь.
Я считала. Четырнадцать лет разницы. И впервые за двадцать лет мне было на это наплевать.
В отдел я пришла двадцать три года назад, юрисконсультом. С тех пор пять начальников, два переезда офиса, одно долгое замужество и развод с отцом Максима. Максиму сейчас двадцать три, он в другом городе, в аспирантуре, звонит раз в две недели.
Антон пришёл к нам в январе. Новый айтишник. Худой, в очках, в свитере с оленями. Весь отдел сразу: «Молодой, симпатичный, с кем из наших дам сведём?» Я тоже смеялась. А потом, в марте, он зашёл ко мне в кабинет чинить принтер, сел на стул напротив и сказал:
– Ольга Михайловна. А вы чаю хотите?
Я подняла глаза.
– Хочу.
Он принёс чай. И сказал:
– Мне с вами поговорить хочется. Просто. Не по работе.
Я смотрела на него и думала: мальчик. Только старше моего сына на одиннадцать лет.
И вдруг он сказал:
– Я знаю, что вы подумали. Не думайте.
– А о чём я, по-вашему, подумала?
– О том, что вы – взрослая, а я – молодой. Я пришёл к вам. К вам конкретно.
Я засмеялась. У меня получилось громче, чем я хотела.
Через неделю мы пошли в кино. Какой-то ремейк, не важно. Важно, что я впервые за много лет сидела в тёмном зале, а рядом был человек, у которого не болела спина, и он не вздыхал, что «опять эти современные фильмы».
После кино я ему сказала:
– Антон. Я подумала. Мы не будем. Я не готова.
Он кивнул.
– Хорошо.
– Ты не обидишься?
– Нет. Я просто буду приходить к вам с чаем. Пока чай не кончится.
Я засмеялась. Опять громче, чем полагается взрослой женщине.
А через три дня сама позвала его в кафе.
Новости пошли по отделу быстро. Я ничего не скрывала. Я сорок восемь лет прожила, скрывая то одно, то другое, – и устала.
Ира, подруга, села со мной на обед и сказала:
– Оль. Подумай. Он молодой. Он уйдёт. Они все уходят.
– Ир, – сказала я. – Мой муж ушёл, когда мне было тридцать пять, а ему сорок два. Он был старше. Они уходят что в тридцать, что в пятьдесят.
Она помолчала.
– Ну хоть не выходи замуж.
– Да никто ещё не звал. Мы просто ходим в кино.
– Ага. А смотришь на тебя – и кажется, что тебе восемнадцать.
– Может, я в сорок восемь чувствую себя как в восемнадцать, – сказала я.
Она махнула рукой. Встала. Ушла.
В пятницу на общем обеде девочки из бухгалтерии засмеялись, когда я вошла. Я услышала обрывок: «…с мамой его уже познакомилась?» Я села рядом. Посмотрела.
– Девочки, – сказала я. – Вы хотите спросить – спрашивайте прямо. Я отвечу. Но за спиной – не надо обсуждать меня в обеденный перерыв, как школьницу.
Стало тихо. Потом Валя из бухгалтерии сказала:
– Оль, прости. Мы просто… не ожидали.
– Я сама не ожидала, – сказала я.
И меня оставили в покое.
А вот с мамой хуже.
Мама у меня семьдесят три, живёт одна, квартира на соседней улице. Я прихожу к ней по вторникам и субботам, приношу продукты.
В субботу я ей рассказала. Коротко. Без имени, без возраста. Просто: «Мам, я встречаюсь с коллегой».
Она обрадовалась. Засуетилась. Достала варенье. Спросила – сколько ему лет.
Я сказала.
Она молчала минуту. Потом заплакала.
Не крикнула, не упрекнула. Просто заплакала. Сидела на стуле и вытирала глаза кухонным полотенцем.
– Мам, – сказала я. – Чего ты?
– Оленька. Тебя засмеют.
– Меня уже засмеяли.
– Тебя бросят.
– Меня уже бросали.
Она молчала. Потом сказала:
– Я ж тебя учила – как надо.
– Мам, – сказала я. – Ты меня учила – как надо. И я сорок лет жила как надо. Замуж в двадцать четыре – надо. Терпела одиннадцать лет – надо. Развелась, подняла Максима одна – надо. А теперь я хочу – как хочу. Один раз.
Она вытерла глаза.
– Один раз – и опять плакать.
– Может, и так, – сказала я. – Но я не хочу больше не начинать. Только потому, что может не получиться.
Она посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула.
– Ладно. Приводи. Посмотрю.
С Максимом сыном было хуже всего.
Он не берёт трубку.
Я написала ему в мессенджере: «Сын, позвони, когда сможешь. Ничего страшного. Хочу рассказать про свою жизнь». Три дня – тишина. Я знала, что он прочитал. Зелёная галочка, «был в сети десять минут назад».
На четвёртый день я позвонила в восемь вечера. Он взял.
– Мам, – сказал он. – Я не могу сейчас говорить. У меня лаба.
– Макс. Я быстро. Я встречаюсь с мужчиной. Он моложе меня. Я хотела, чтобы ты узнал от меня, а не от бабушки.
Тишина. Десять секунд.
– Мам, ну ты серьёзно.
– Серьёзно.
– Насколько моложе?
– На четырнадцать.
– Мам.
– Макс.
– Мам, я… я не знаю, что сказать. Тебе сорок восемь.
– Мне сорок восемь. И что?
– Ну… ты же понимаешь. Это смешно.
Я закрыла глаза. Стояла на кухне, одной рукой держала телефон, другой – сжимала край стола. Слёз не было. Было очень холодно почему-то.
– Максим, – сказала я. – Когда ты был маленький, ты плакал на утренниках, потому что боялся Деда Мороза. А я тебе говорила: «Сынок, это же не страшно, это просто дядя в шубе». Помнишь?
– При чём здесь…
– При том. Я сейчас такой же дед мороз. Взрослая женщина, которая впервые за двадцать лет смеётся. А тебе – страшно.
– Мам. Мне не страшно. Мне стыдно.
Это слово ударило. Я стояла молча.
– Стыдно, – повторила я тихо. – Ладно. Стыдись. Это твоё дело.
И положила трубку.
Я села на пол прямо в кухне. Не плакала. Смотрела на плитку – мелкую, квадратную, её клали ещё с отцом Максима. Я считала плитки. Досчитала до сорока восьми и остановилась. Странная цифра, подумала я. Круглая. Как я.
Телефон зазвонил. Антон.
– Оль. Я к тебе подъехал. Можно?
– Да.
Он пришёл через двадцать минут. С мандаринами и какой-то дешёвой мимозой, в газете. Увидел меня на полу. Сел рядом. Не спрашивая.
– Я с сыном поговорила, – сказала я. – Плохо.
– Угу.
– Он сказал – стыдно.
Антон молчал. Потом сказал:
– Мне моя мама тоже сказала «стыдно». Когда я поступал в айти, а не в военное. Прошло пятнадцать лет. Она до сих пор звонит мне дважды в неделю. Стыд – он не навсегда.
Я посмотрела на него. Худой, в очках, в свитере с оленями. Мальчик. Который говорит вещи, которые я сама себе боюсь сказать.
– Антош, – сказала я. – Ты знаешь, чего я больше всего боюсь?
– Чего?
– Что через пять лет тебе будет тридцать девять. А мне – пятьдесят три. И ты посмотришь на меня – и увидишь мать.
Он подумал.
– А я больше всего боюсь, что через пять лет ты меня бросишь. Потому что устанешь доказывать всем, что имеешь право смеяться.
Мы помолчали.
– Давай тогда договоримся, – сказал он. – Не бросать друг друга из-за страхов. Бросать – только по делу.
Я засмеялась. Громко, как подросток.
В понедельник Максим позвонил сам. В девять утра.
– Мам. Я подумал.
– Угу.
– Я не могу сказать, что мне нормально. Мне – не нормально. Но это твоё дело. Ты – взрослая. Я… я приеду на майские. Познакомимся.
Я молчала секунду.
– Макс. Спасибо.
– Мам. Ты только… будь осторожна. Ладно?
– Ладно, – сказала я.
Положила трубку. Стояла на той же кухне. На той же плитке. И впервые за двадцать лет – я смеялась сама. Без повода. Просто потому, что внутри что-то работало, как давно не работавший мотор. Неровно, с перебоями, но – ехало.
Я посмотрела в окно. Апрель. Голые ветки, но на них – маленькие, тугие, зелёные почки. Я подумала: в сорок восемь лет у меня тоже ещё почки. Они просто долго не распускались.
А теперь – распустились.