В 1982-м, когда меня окончательно списали из всех закрытых лечебниц и признали безобидным стариком с органическим поражением мозга, я поселился в этой маленькой комнатке в коммунальной квартире на окраине Ленинграда. С тех пор я делаю только одно — я рисую карты.
Не те, что показывают города и реки, нет. Я наношу на бумагу то, что не должно существовать. Это моя исповедь, моя работа и мое проклятие. И началось все это очень давно, осенью 1938 года, когда я был лучшим военным картографом в своем управлении и еще верил, что мир можно измерить, нанести на бумагу и понять.
Моя жизнь тогда состояла из линий, цифр и условных знаков. Я был одержим точностью. Каждая изогнутая линия рельефа, каждый миллиметр на планшете имели для меня почти сакральное значение. Эта одержимость родилась не на пустом месте. Она выросла из пепла и крови, из одной-единственной ошибки, допущенной мной двумя годами ранее в Испании. Ошибки в одну-единственную цифру в расчете азимута. Ошибки, которая завела батальон республиканцев не в безопасное ущелье, а прямо под огонь франкистской артиллерии.
Я никогда не говорил об этом, но каждую ночь, закрывая глаза, я слышал крики тех людей и видел красные вспышки на своей безупречно вычерченной карте. С тех пор точность стала моей религией, а любая погрешность — смертным грехом.
***
Я работал в тихом кабинете в Москве, в одном из многих зданий, принадлежащих ведомству. Я составлял карты для особых нужд, схемы пограничных укреплений, планы промышленных зон, маршруты для диверсионных групп. Моя работа была далека от оперативной суеты, и меня это более чем устраивало. Все изменилось в один холодный октябрьский день. Меня вызвали к полковнику Сивову, начальнику нашего отдела.
Это был человек, похожий на гранитный валун, такой же серый, твердый и безэмоциональный. Он не предложил мне сесть, просто бросил на стол папку с одним-единственным листком внутри.
— Ознакомься, Зорин. Собирай вещи. Вылетаешь через три часа.
На листке был отпечатан короткий приказ. Предписывалось немедленно убыть в распоряжение оперативной группы в Иркутске. Цель — участие в поисковой операции в качестве специалиста-топографа. Гриф секретности был на два порядка выше, чем все, с чем я работал до этого.
— Что за операция, товарищ полковник? Пропала экспедиция? Пропала группа туристов-студентов? — ровным голосом ответил Сивов, но глядя не на меня, а куда-то мимо, в окно. — Девять человек. Опытные, маршрут несложный. Не вышли на связь в контрольный срок. Последний раз их видели у подножия китайских гольцов. Саяны.
Я пытался вспомнить карты того региона. Места глухие.
— Глуши не бывает, — подтвердил полковник и впервые посмотрел мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, как свинец. — Поэтому туда и отправили не обычных спасателей, а группу майора Белова.
Имя майора Белова я слышал. Жестокий, эффективный, специалист по зачисткам и ликвидациям в приграничных лесных зонах. Таких людей не отправляют на поиски заблудившихся студентов. Я почувствовал, как во рту пересохло. Это было не то, чем казалось.
— Твоя задача, Зорин, проста. Обеспечить точное картографирование местности. Каждый овраг, каждый ручей, каждая аномалия. Понял? Любая аномалия. Командир группы — майор Белов, будешь подчиняться ему беспрекословно.
Он протянул мне карту-километровку района. Обычная генштабовская карта, вся испещренная горизонталями и зелеными пятнами лесов. Но в углу, рядом с квадратом предполагаемых поисков, карандашом был нарисован странный, едва заметный знак. Небольшая спираль, закручивающаяся внутрь. Таких условных обозначений не существовало. Это было похоже на чью-то личную самовольную пометку.
— Что это за знак, товарищ полковник?
— Не обращай внимания, — слишком быстро ответил он. — Техническая помарка. Выполняй приказ.
Он дал мне понять, что разговор окончен. Я забрал карту, козырнул и вышел. В коридоре я еще раз посмотрел на эту странную спираль. Она не была похожа на помарку. Она была нарисована уверенной рукой, и от нее веяло чем-то древним и неправильным. Тогда я впервые почувствовал тот самый холодок, который не покидал меня всю ту проклятую экспедицию. Это было ощущение прикосновения к чему-то, что не укладывалось в систему координат. К чему-то, что было старше и страшнее любых государственных тайн. Тогда я подумал, что после Испании меня уже ничем не напугать. Если бы я только знал, как сильно я ошибался.
До Иркутска мы летели на «Дугласе», набитом какими-то ящиками. В салоне, кроме меня, было еще двое. Хмурый пожилой мужчина в потертой геологической штормовке, который представился Семеном Павловичем Гришиным, и молодой лейтенант Соколов, адъютант Белова, с лицом настолько правильным и комсомольским, что оно казалось маской. Гришин всю дорогу молчал, глядя в иллюминатор, а Соколов пытался вести со мной светскую беседу о преимуществах советской топографической школы, но я отвечал односложно, изучая карту и снова и снова возвращаясь взглядом к той проклятой спирали.
В Иркутске нас уже ждали. Майор Белов оказался именно таким, каким я его представлял. Поджарый, жилистый, с острым колючим взглядом светлых глаз. Он не тратил время на приветствие.
— Через 10 минут вылетаем. Грузимся.
Его отряд состоял из 12 бойцов. Крепкие молчаливые парни во всем одинаковом, с автоматами ППД наготове. Они двигались слаженно, как единый механизм, и от них исходила аура холодной, профессиональной жестокости. Я видел таких людей в Испании. Они не спасают, они устраняют. Вся эта история со студентами все больше походила на скверный спектакль.
Мы поднялись в воздух. Внизу проплывала осенняя тайга, бесконечный ковер из багрового, желтого и темно-зеленого. Красиво и мертво. Чем дальше мы летели, тем мрачнее становились горы. Они росли, превращаясь в острые черные клыки, пронзающие низкое серое небо. Чувство тревоги нарастало. Это было не просто ощущение опасности, а нечто иное. Воздух за бортом казался плотным, враждебным.
Приземлились на небольшом полевом аэродроме. Как только самолет улетел, нас накрыла тишина. Не просто отсутствие звука, а его полное, абсолютное исчезновение. Давящая, ватная тишина, в которой собственный пульс в ушах казался оглушительным. Ветер, который только что трепал лопасти, стих. Не шевелилась ни одна травинка, забившаяся между камней. Мы оказались в вакууме. Бойцы замерли, инстинктивно вслушиваясь, но слушать было нечего.
— Лагерь разбить здесь! — нарушил тишину резкий голос Белова. — Связист! На связь! Остальным — палатки! Периметр!
Пока разбивали лагерь, я развернул свою теодолитную стойку и начал делать замеры. Руки действовали на автомате, но мысли были далеко. Эта тишина была неправильной. Она была похожа на затаенное дыхание огромного хищника.
Вечером, когда мы сидели у костра, Белов попытался провести нечто вроде политинформации. Говорил о долге, о том, что советский человек не бросает своих в беде. Но его слова звучали фальшиво. Они вязли в этой мертвой тишине и падали на землю, не достигая ушей. Гришин, геолог, который до этого не проронил ни слова, вдруг тихо сказал, глядя в огонь:
— Место это нехорошее. Тофалары его стороной обходят. Говорят, тут земля дышит. И кто ее дыхание услышит, тот ума лишается.
— Контрреволюционная бредня! — оборвал его Белов. — Мы, советские люди, в духов не верим. Верим в науку и в винтовку.
Но я видел, как он нервно повел плечом. Даже он, железный майор. Майор чувствовал это. Ночью я почти не спал. Мне снилась Испания, но горы были не Пиренейские, а эти — Саянские, черные и острые. И крики солдат смешивались с низким утробным гулом, который, казалось, шел из-под земли.
Я проснулся от холода. Костер почти погас. Боец, стоявший на часах, неподвижно смотрел в темноту. Я подошел к нему.
— Все спокойно?
— Так точно, товарищ майор, — ответил он, не поворачиваясь. — Только тихо слишком. И... тепло.
Я не сразу понял, о чем он. Потом прислушался к своим ощущениям. Воздух действительно был теплым. Не ледяным, горным, а влажным и теплым, как в погребе. И этот теплый воздух шел оттуда, со стороны перевала, куда мы должны были идти утром.
Утром мы двинулись дальше. Следы студентов, едва заметные на каменистой почве, вели прямо к темному провалу между двумя скалами. Чем ближе мы подходили, тем теплее становился воздух. От скал поднимался легкий пар. Гришин остановился, поднял с земли камень.
— Вулканическая активность? — спросил я.
Он покачал головой.
— Не похоже. Нет запаха серы. Это другой жар. Мертвый.
Мы подошли к самому входу в ущелье. Это была узкая, почти идеально ровная расщелина в скале, шириной не более трех метров. Стены ее были гладкими, как будто оплавленными, и из этой расщелины, как из открытой печи, валил теплый, спертый воздух. Он пах пылью, гнилью и чем-то еще незнакомым — металлическим.
— Что за чертовщина? — пробормотал Соколов.
Белов ничего не ответил. Он достал компас. Стрелка бешено вращалась, не в силах найти север.
— Сильная магнитная аномалия, — констатировал я, вспомнив запись в дневнике. — Студенты писали об этом.
Белов убрал бесполезный прибор.
— Группа — за мной, — коротко приказал он и, не колеблясь, шагнул в теплый полумрак расщелины.
Мы пошли за ним. Это было все равно, что войти в глотку какого-то доисторического зверя. Внутри расщелины мертвая тишина сменилась гулким эхом наших шагов. Стены, гладкие и темные, уходили вверх, скрываясь во мраке. Света с поверхности почти не проникало. Мы шли в лучах мощных фонарей, и эти лучи выхватывали из темноты странные, тревожащие детали. Поверхность скал не была однородной. Местами она была покрыта чем-то похожим на застывшую черную смолу, которая образовывала причудливые наплывы, словно камень когда-то плавился и тек.
Гришин, геолог, то и дело останавливался, проводил по стене рукой в перчатке, что-то бормотал себе под нос про невозможные температуры и аномальное давление. Связист, молодой парень по фамилии Комаров, шел рядом со мной. Он нес на спине тяжелую радиостанцию «Север» и постоянно пытался выйти на связь, но из динамика доносился лишь ровный, монотонный белый шум. Иногда, правда, этот шум прерывался. На несколько секунд в нем проступал странный, низкий ритмичный гул, похожий на биение гигантского сердца.
— Что это? — спросил я шепотом.
Комаров пожал плечами, его лицо было бледным.
— Не знаю, товарищ майор. Похоже на какую-то низкочастотную несущую, но источник... он как будто повсюду. И он не затухает, а наоборот усиливается, чем глубже мы идем.
Майор Белов, шедший впереди, резко обернулся. Его лицо в свете фонаря было жестким, как маска.
— Прекратить паникерские разговоры. Это естественное явление. Геомагнитное поле. Горы. Радиоволны отражаются. Всему есть научное объяснение.
Это была первая из многих попыток Белова натянуть нашу привычную рациональную картину мира на то, с чем мы столкнулись. Он цеплялся за логику, как утопающий за соломинку, потому что альтернатива была слишком ужасна, чтобы ее принять. Он, человек системы, человек приказов и уставов, столкнулся с абсолютным хаосом, и его мозг отказывался это признавать. Он видел перед собой не мистическую аномалию, а неисправность оборудования, диверсию или, в крайнем случае, неизвестное природное явление, которое можно изучить, классифицировать и поставить на службу государству. Этот конфликт между его железной волей и рассыпающейся на глазах реальностью стал главной драмой нашей группы. Он был готов скорее обвинить в измене собственных бойцов, чем поверить в то, что мы вторглись туда, где человеческие законы не действуют.
Мы прошли по этому коридору не меньше километра, и он вывел нас в огромный пещерный зал. Своды его терялись где-то вверху, во тьме. Воздух здесь был еще теплее и тяжелее. В центре зала мы увидели их. Следы. Следы последней стоянки студентов. Разорванная палатка, разбросанные вещи. Но теперь мы были внутри, и картина выглядела иначе. На земле, вперемешку с консервными банками и обрывками одежды, валялись геологические молотки, альпенштоки, ледорубы. И все они были согнуты, скручены в спирали, словно были сделаны не из стали, а из мягкого воска.
— Температура, — пробормотал Гришин, опускаясь на колени и поднося к земле карманный термометр. — Почва. Плюс 40 градусов. Невероятно!
— Товарищ майор! — позвал лейтенант Соколов.
Он стоял у дальней стены зала и светил фонарем на что-то. Мы подошли. На гладкой черной стене были царапины, глубокие параллельные борозды, будто кто-то водил по камню гигантскими когтями. Но это были не когти. Это были надписи. Не буквы, а сложные, переплетающиеся символы, похожие на те, что я видел на карте. Но здесь их были сотни. Они покрывали всю стену.
— Они пытались нам что-то сказать, — тихо произнес Соколов. — Студенты. Они царапали это своими ледорубами.
В этот момент земля под нашими ногами дрогнула. Легкий, едва заметный толчок, но его было достаточно. Сверху, от входа в пещеру, донесся глухой, нарастающий грохот.
— Назад! — заорал Белов.
Мы бросились обратно по коридору. Грохот становился все громче. Воздух наполнился каменной пылью. Когда мы добежали до расщелины, через которую вошли, путь был перекрыт. Огромная груда камней и оплавленной породы полностью завалила проход. Свет с поверхности больше не проникал. Мы оказались в ловушке. В полной, абсолютной темноте, нарушаемой лишь лучами наших фонарей. Бойцы замерли. Кто-то выругался. Паника, холодная и липкая, начала заполнять пространство.
— Всем молчать! — голос Белова прозвучал, как выстрел. — Это обычный обвал. Вызывается сейсмической активностью. Разберем завал. К работе!
Но даже он понимал, что это ложь. Обвал был слишком аккуратным. Он не повредил стены коридора, он просто запечатал выход, как пробка в бутылке. Мы были отрезаны. И теперь у нас был только один путь. Вперед, вглубь этого проклятого места. Мы пробовали разобрать завал. Два бойца с ломами и кирками час бились о стену из камней, но безрезультатно. Порода была твердой, как железо. Белов понял тщетность этих попыток. Он собрал нас.
— Отставить! Идем вперед, ищем другой выход!
Это был приказ. Но звучал он как признание поражения. Мы пошли вглубь пещеры, в тот единственный темный проход, что вел из зала с надписями. Мы шли по следам студентов. Идти было легко. Пол был ровным, покрытым все той же серой мелкой пылью, которая заглушала наши шаги. Вскоре мы вышли к тому, что заставило нас замереть. Перед нами была лестница. Она уходила вниз, в черноту.
И это была не грубая каменная лестница, вырубленная в скале. Это была идеальная винтовая лестница с ровными, отполированными ступенями и гладкими перилами, вырезанными из того же черного, монолитного камня, что и вся пещера. Она уходила вниз, виток за витком, теряясь в темноте. Она была слишком идеальной, слишком симметричной. Она не могла быть создана природой.
— Боже мой! — выдохнул Гришин. — Это... это сооружение.
Мы стояли на краю этой бездны, и снизу, из глубины, поднималось тепло и тот самый низкий вибрирующий гул. Он стал громче, отчетливее. Теперь он был похож не на биение сердца, а на работу какого-то гигантского невидимого механизма. И тогда я нашел его. На первой ступени лестницы лежал единственный предмет, который не был покрыт пылью. Маленький, кожаный полевой планшет. Он был еще теплым на ощупь. Планшет принадлежал руководителю группы студентов. Внутри, в целлофановом пакете, лежал дневник. Не тот, что мы нашли в палатке, а другой, маленький, карманный, исписанный мелким убористым почерком. Это были последние записи, сделанные, очевидно, уже здесь, внизу.
Белов вырвал его у меня из рук.
— Читай вслух, — приказал он.
Я направил луч фонаря на страницу. Буквы плясали, некоторые строки были размыты водой или потом. Я начал читать, и мой голос в гулкой тишине звучал чужим и неуместным.
«Спустились. Это не пещера. Это... Я не знаю, что это. Стены гладкие, теплые. Кирилл говорит, это обсидиан, но такой чистоты и однородности не бывает в природе. Лестница. Мы нашли лестницу. Она идеальная. Уходит вниз. Мы не знаем, насколько глубоко. Решили спускаться. Другого пути нет. Страшно. Гул становится сильнее. Кажется, он влияет на нас. У всех болит голова. Лена плакала, говорила, что слышит голоса. Мы списали на горную болезнь, но я тоже их слышу. Шепот. На незнакомом языке».
Я перевернул страницу. Следующая запись была сделана прерывистыми, скачущими буквами.
«Второй день внизу. Лестница бесконечная. Потеряли счет виткам. Еда кончается. Воды почти нет. Гул сводит с ума. Он не в ушах. Он в голове. Он что-то говорит. Он показывает. Картинки. Города не наши. Здания, которые растут как деревья, небо другого цвета. Кирилл сошел с ума. Он разбил свой компас, кричал, что север и юг — это ложь, что есть только вниз и внутрь. Он пытался броситься с лестницы. Мы его связали. Он не сопротивляется, просто лежит и смотрит в темноту. Улыбается».
Я сделал паузу, чтобы перевести дух. Воздух был настолько плотным, что казалось, его можно резать ножом. Бойцы стояли вокруг, их лица в свете фонарей были напряженными. Даже Белов слушал, не перебивая, и его уверенность, казалось, дала трещину. Я продолжил читать. Последняя запись была почти неразборчивой. Карандаш прорывал бумагу, слова наползали друг на друга.
«Оно живое. Это не камень. Это тело. Мы идем по его венам. Мы слышим его дыхание. Оно знает, что мы здесь. Оно ждет. Лестница кончилась. Зал. В центре свет. Ни огонь, ни лампа. Просто свет из ниоткуда. Теплый. Он зовет. Ребята пошли к нему. Я пытался их остановить. Они не слушают. У них пустые глаза. Они идут и улыбаются. Как Кирилл. Я остался один. Я спрятался за камнем. Я вижу их. Они стоят в свете. Они... Они меняются. Кожа. Кости. Боже. Они...»
Запись обрывалась. Последнее слово было размазано, как будто автор уронил карандаш или его руку кто-то дернул. Мы молчали. Теперь картина прояснилась. Студенты не заблудились. Они нашли это место и спустились сюда по своей воле, ведомые любопытством, а затем безумием. И здесь, внизу, с ними случилось что-то ужасное.
— Что за бред про живую пещеру? — нарушил молчание Белов, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Галлюцинации, вызванные инфразвуком и недостатком кислорода. Типичный случай массового психоза.
— А лестница, товарищ майор? — тихо спросил Соколов. — Ее тоже инфразвук построил?
Белов не ответил. Он выхватил у меня дневник, сунул за пазуху.
— Это больше не поисковая операция. Это обследование неизвестного подземного объекта. Гришин, Зорин, Соколов — со мной. Остальные здесь. Организовать оборону у входа на лестницу. Ждать нашего возвращения или приказа. Если мы не вернемся через шесть часов, считать нас погибшими и действовать по обстановке.
Это был самоубийственный приказ, и все это понимали. Разделять группу в таком месте было безумием, но спорить с Беловым никто не решился. Он был одержим идеей найти рациональное объяснение, найти причину, которую можно было бы изложить в рапорте. Он должен был дойти до конца, даже если этот конец будет в самом сердце ада. Мы начали спуск. Я, Белов, Соколов и Гришин. Четыре маленькие фигурки на бесконечной винтовой лестнице.
Гул становился все громче. Теперь он был не просто вибрацией, он обрел звук. Низкий, рокочущий, похожий на работу гигантских жерновов. И к нему действительно примешивался шепот. Сотни голосов, говорящих одновременно на языках, которых я никогда не слышал. Они не были злыми или угрожающими, они просто были, как шум ветра или плеск воды. Но этот звук медленно, но верно расшатывал рассудок. Мысли путались. Я несколько раз ловил себя на том, что забываю, зачем я здесь. В голове всплывали обрывки воспоминаний, не связанных друг с другом. Лицо матери, вкус первого мороженого, запах пороха в Испании.
— Не слушать! — прохрипел Белов, который, видимо, чувствовал то же самое. — Считайте шаги, думайте о чем-нибудь простом.
Мы спускались, казалось, целую вечность. Время потеряло смысл. Единственным ориентиром были витки лестницы. И вот, когда я был уверен, что мы будем спускаться вечно... Она кончилась. Мы оказались на пороге огромного круглого зала. В центре него, как и писал студент, был источник света. Это был ни шар, ни кристалл. Свет просто исходил из точки в пространстве. Мягкий, молочно-белый, теплый. Он не слепил, а манил, обещая покой и безопасность.
Пол зала был покрыт слоем все той же серой пыли, но здесь она была другой. Она слабо светилась в отраженном свете. И в этой пыли стояли они. Девять фигур. Они стояли неподвижно, лицом к источнику света. Это были студенты. Мы узнали их по остаткам одежды, но они изменились. Они были выше ростом, их конечности неестественно длинными и тонкими. Кожа была бледной и гладкой, как отполированный камень. У них не было волос, не было лиц. На месте, где должны были быть глаза, нос и рот, была лишь гладкая, слегка выпуклая поверхность. Они не дышали. Они просто стояли, как статуи, в молчаливом созерцании.
А потом одна из фигур медленно, очень медленно повернула свою гладкую голову в нашу сторону. Момент, когда безликая фигура повернулась, застыл в моей памяти навсегда. В этом движении не было угрозы, только холодное, бесстрастное любопытство. Словно энтомолог заметил новых жуков в своей коллекции. Мы замерли. Оружие казалось бесполезным куском металла в руках. Что может сделать пуля против такого? Белов первым пришел в себя. Железная дисциплина и годы службы взяли свое.
— Стоять на месте! — Его голос прозвучал глухо и неуверенно. — Вы кто такие?
Фигура не ответила. Она просто смотрела на нас, если можно так выразиться. Затем остальные восемь фигур также медленно и синхронно повернулись в нашу сторону. Девять безликих вытянутых силуэтов, стоящих в мягком свете. Картина была настолько сюрреалистичной, что мозг отказывался ее воспринимать. Это было похоже на дурной сон.
И тут мы почувствовали это. Давление. Не физическое, а ментальное. Тяжесть, которая навалилась на сознание, пытаясь его смять, подчинить. Шепот в голове усилился. Он перестал быть фоном и превратился в направленный поток информации. Я снова видел картинки. Те самые города с живыми зданиями. Видел существ, состоящих из света, видел черные дыры, которые пели. Моя собственная личность, мои воспоминания, все, что делало меня Константином Зориным, начало растворяться в этом потоке. Я почувствовал, как слабеют ноги, как из рук выскальзывает автомат. Хотелось просто лечь на эту теплую светящуюся пыль и уснуть.
— Не смотреть на них! — заорал Гришин.
Его голос вырвал меня из оцепенения.
— В пол смотрите! Не давайте ему в голову залезть!
Геолог, человек, веривший в духов, оказался самым устойчивым из нас. Он стоял, опустив голову и тяжело дыша. Я последовал его примеру, уставившись на свои ботинки. Давление немного ослабло. Я видел, как Соколов тоже борется. Его лицо покрылось потом. Один лишь Белов продолжал стоять прямо, глядя на фигуры. Он боролся. Его тело дрожало от напряжения, но он не отводил взгляда.
— Контрреволюционная пропаганда! Вражеское психотронное оружие! — бормотал он, цепляясь за привычные формулировки, как за спасательный круг.
Это продолжалось, может, минуту, затем давление исчезло так же внезапно, как и появилось. Я рискнул поднять голову. Фигуры снова стояли к нам спиной, созерцая свет. Они как будто потеряли к нам интерес.
— Что это было? — выдохнул Соколов.
— Психическая атака, — ответил я, сам не до конца веря в свои слова. — Они пытались нас переформатировать.
Белов молчал. Он тяжело дышал, его лицо было землистого цвета. Он выдержал, но это стоило ему огромных сил. Его мир, построенный на уставах и приказах, дал еще одну, самую глубокую трещину. Теперь мы начали замечать и другие вещи. Воздух в зале был пропитан странным запахом, похожим на озон и мускус. Он был сладковатым и вызывал легкое головокружение. Серая пыль под ногами, как оказалось, была не просто пылью. Гришин зачерпнул ее в специальный пакет для образцов.
— Органический состав, — пробормотал он, рассматривая ее. — Похоже на споры или микроскопические яйца, и они теплые.
Мысль о том, что мы стоим по щиколотку в живой теплой пыли, состоящей из миллиардов микроскопических организмов, вызвала приступ тошноты. А потом мы увидели стены. Они не были пустыми. Вся их поверхность, от пола до невидимых сводов, была покрыта сложной барельефной резьбой. Это были те же символы, что студенты царапали наверху, но здесь они были выполнены с невероятным мастерством. Это была гигантская, бесконечная летопись или инструкция.
— Нам нужно уходить, — сказал Соколов. — Мы нашли их. Они мертвы или хуже? Наша миссия выполнена.
— Нет, — глухо ответил Белов.
Он смотрел на безликие фигуры.
— Я должен понять, что это. Это может быть оружие. Мы не можем просто уйти и оставить это здесь.
В его глазах я увидел опасный блеск. Это было не любопытство, а одержимость. Он должен был победить, найти логическое объяснение. Иначе все, во что он верил, рухнет. Он сделал шаг вперед в сторону фигур.
— Товарищ майор, не надо! — крикнул я.
Но он не слушал. Он медленно пошел к ним, держа автомат наготове. Мы с Соколовым и Гришиным, переглянувшись, пошли за ним. Мы не могли бросить командира. Мы подошли почти вплотную. Фигуры не реагировали. Теперь я мог рассмотреть их вблизи. Их кожа действительно была похожа на камень, но под ней, казалось, что-то медленно пульсировало. В этот момент Белов решился. Он протянул руку и коснулся плеча ближайшей фигуры.
В ту же секунду произошло две вещи. Фигура, к которой он прикоснулся, рассыпалась. Она просто превратилась в облако той же серой, светящейся пыли, которая осела на пол. А Белов закричал. Это был короткий, сдавленный крик боли и удивления. Он отдернул руку, как от огня. На его перчатке, в том месте, где он коснулся фигуры, дымилась дыра. Он сорвал перчатку. Кожа на кончиках его пальцев почернела и обуглилась, как будто он сунул руку в доменную печь.
Остальные восемь фигур одновременно повернулись к нам, и на их гладких лицах начало что-то происходить. Поверхность пошла рябью, как вода, в которую бросили камень. И из этой ряби начали формироваться черты. Глаза, носы, рты. Но это были не их лица. Это были наши лица. На одной фигуре проступили черты Белова, на другой — мои, на третьей — Соколова. Искаженные, растянутые, как в кривом зеркале, но узнаваемые. И все эти лица смотрели на нас с одинаковой, холодной, вопросительной усмешкой.
Видеть свое собственное лицо, искаженное и чужое, на теле этого безликого существа было за гранью понимания. Мозг отказывался принимать эту реальность. Это было глубже, чем страх. Это было онтологическое крушение. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Соколов рядом издал сдавленный, хриплый звук. Гришин что-то бормотал, похожее на молитву. Один лишь Белов, несмотря на обожженную руку, стоял прямо. Его лицо превратилось в серую маску, но в глазах горела ярость.
— Огонь! — заорал он. — Уничтожить!
Я не помню, как нажал на спуск. Автомат в руках затрясся, выплевывая свинец. Мы стреляли все. Грохот выстрелов слился в сплошной рев, который бился о стены и возвращался, оглушая. Мы палили в эти кошмарные пародии на наши лица, в эти длинные неправильные тела. Пули попадали в цель. На гладкой каменной коже появлялись сколы и трещины, из которых сыпалась серая пыль. Но они стояли. Они не падали. Они просто смотрели, как мы в бессильной ярости тратим патроны.
Когда магазины опустели и в наступившей тишине звенело в ушах, они сделали шаг вперед, все восемь, синхронно, потом еще один. Они шли на нас, медленно, неотвратимо, и на их, на наших лицах застыла все та же вопросительная усмешка.
— Назад, к лестнице! — скомандовал Белов.
Мы побежали. Бежали, спотыкаясь по этой проклятой светящейся пыли, не оглядываясь. Мышцы свело от ужаса. Я слышал за спиной тяжелое, шаркающее дыхание четырех человек и беззвучное движение восьми тварей. Мы добежали до лестницы.
— Соколов, Гришин, вверх! — крикнул Белов. — Зорин, прикрывай!
Я развернулся, вставил новый рожок. Они были уже близко, метрах в двадцати. Я дал длинную очередь, целясь по ногам. Эффект был тот же — сколы, пыль, но они продолжали идти. Я стрелял, отступая к лестнице. Последнее, что я увидел, прежде чем начать подъем, — как одна из фигур протянула свою длинную тонкую руку. Эта рука вытянулась, как будто была из резины, на немыслимое расстояние, и ее пальцы коснулись брошенного нами на пол фонаря. Фонарь вспыхнул и рассыпался в ту же серую пыль. Они не просто были прочными, они управляли материей.
Мы карабкались вверх по бесконечной лестнице. Теперь к шепоту в голове добавился новый звук. Шарканье и скрежет за спиной. Они шли за нами, не торопясь. Они знали, что мы никуда не денемся. Мы были мышами в их лабиринте. Мы поднимались, казалось, вечность. Ноги и руки превратились в сплошной сгусток боли. Легкие горели. И тут произошло то, чего мы боялись больше всего. Свет, исходивший из зала внизу, начал меркнуть. Он не погас сразу, а медленно, мучительно угасал, погружая нас в абсолютную, непроницаемую темноту.
— Фонари! — крикнул Белов.
Щелчки выключателей. Луч фонаря Белова, луч Соколова. Мой. Фонарь Гришина не зажегся.
— Что у тебя? — спросил Белов.
— Не знаю, — ответил геолог. Голос его был странно спокойным. — Батарейки сели, наверное.
Он был прямо подо мной. Я посветил вниз. Гришин стоял на ступеньке, не двигаясь, и я увидел его глаза. Они были пустыми и серыми, как у того бойца Воронина из другого, давно забытого кошмара.
— Гришин! — крикнул я. — Двигайся!
Он медленно поднял голову. На его лице была слабая, отрешенная улыбка.
— Зачем? — тихо спросил он. — Все равно не уйти. Он нас всех примет. Он обещал покой.
Это были те же слова, те же самые. Я понял, что пока мы сражались с внешним врагом, он проник внутрь. Он заразил одного из нас.
— Он врет! — заорал Белов сверху. — Гришин, это приказ, поднимайся!
Но геолог не слушал. Он повернулся и пошел вниз, обратно в темноту, навстречу тем, кто шел за нами. Мы слышали, как удаляются его шаги. Потом все стихло. Мы остались втроем. Поднимались молча, каждый думая об одном и том же. Гришин был первым, но не последним. Этот яд, эта зараза уже могла быть в любом из нас.
Мы добрались до зала с надписями. Здесь было темно и тихо, никаких звуков снизу. Белов приказал остановиться на привал. Мы были полностью измотаны. Сели, прислонившись спиной к стене. Соколов достал флягу с водой, сделал глоток, передал мне.
— Как вы думаете, он... он их задержит? — спросил он, имея в виду Гришина.
— Он не задержит. Он к ним присоединится, — глухо ответил Белов. Он перевязывал свою обожженную руку куском рубашки. — Теперь их будет девять.
Мы сидели в темноте, освещенные лишь слабыми лучами наших фонарей. И тут Соколов, который до этого молча сидел, вдруг вскочил.
— Тихо! Слышите?
Мы прислушались. Сначала я ничего не услышал. Потом уловил. Тихий, едва различимый плач. Детский плач. Он доносился из того коридора, которым мы пришли сюда от входа.
— Что за... — начал было я.
— Там ребенок, — прошептал Соколов. Его лицо исказилось. — Там мой сын, Алешка. Я его слышу.
Он бросился бежать в темноту в сторону плача.
— Соколов, стой! — заорал Белов. — Это ловушка!
Но лейтенант не слушал. Он бежал, и его луч фонаря метался по стенам. Мы слышали, как он кричит.
— Алешка, я иду! Папа, здесь!
Его голос удалялся и затихал. Мы остались вдвоем, Белов и я. В огромном пустом зале, окруженные тьмой. Детский плач смолк. Тишина, наступившая после безумного крика Соколова, была тяжелее и страшнее любого звука. Мы сидели, прислонившись к холодной стене, и каждый думал о своем, но оба об одном и том же. Сущность в этой пещере не просто убивала. Она играла с нами, как кошка с мышами, вытаскивая из глубин нашего сознания самые потаенные страхи и привязанности. Соколов, молодой отец, услышал своего сына. Что услышу я? Крики умирающих в Испании? Или, может, голос матери, которую я едва помнил? А что услышит Белов, человек, казалось, лишенный всяких чувств, кроме долга?
— Он не вернется, — сказал я скорее для того, чтобы нарушить молчание.
— Я знаю, — глухо ответил Белов.
Он перезаряжал свой автомат. Движения его были медленными, но уверенными. Шок прошел, и он снова стал машиной для выживания.
— Мы тоже здесь не останемся. Нужно двигаться.
— Куда? Завал на входе. А другой путь...
Я не договорил, но он понял. Другой путь вел обратно к тем существам.
— Будем искать третий, — отрезал он. — Это сооружение слишком большое. В нем должны быть другие выходы. Вентиляционные шахты, технические туннели, что угодно. Мы не геологи. Мы солдаты. Мы найдем.
Его уверенность, пусть и напускная, подействовала. Я почувствовал, как возвращается воля к сопротивлению. Мы встали.
— Куда пойдем? — спросил я.
— Мы не пойдем по коридору, по которому пришли. Это очевидная ловушка. И мы не вернемся к лестнице. Пойдем вдоль стены. Зал круглый. Рано или поздно мы найдем еще один проход.
План был прост. Почти примитивен. Но это был план. Мы двинулись вдоль стены, освещая фонарями гладкую черную поверхность, испещренную символами. Мы шли медленно, ожидая нападения в любую секунду. Но ничего не происходило. Пещера молчала.
Мы прошли, наверное, четверть окружности зала, когда мой луч фонаря наткнулся на нечто необычное. На стене, на уровне человеческого роста, был не барельеф, а выемка. Идеально квадратное углубление размером примерно метр на метр.
— Что это? — подошел Белов.
Он посветил внутрь. Выемка была неглубокой, сантиметров десять. В ее центре был еще один символ, не вырезанный, а как будто вдавленный в камень. Та самая спираль, что была на карте. Белов, не раздумывая, протянул свою здоровую руку и нажал на спираль. Ничего не произошло. Он нажал сильнее. Тот же результат.
— Может, ее нужно повернуть? — предположил я.
Он попробовал.
— Бесполезно. Камень был монолитом.
Белов выругался и ударил по стене кулаком. И в этот момент стена перед нами дрогнула и беззвучно ушла в сторону, открывая темный проход.
— Ага, — удовлетворенно хмыкнул Белов. — Всегда есть кнопка.
Мы шагнули в открывшийся проход. Это был узкий прямой коридор, такой же, как и остальные. Но воздух здесь был другим. Суше и холоднее. Мы прошли метров сто, и коридор закончился тупиком. Просто гладкая стена.
— Ловушка, — пробормотал я.
— Не думаю, — ответил Белов. Он светил фонарем по сторонам. — Смотри. На полу и стенах были свежие царапины и следы в пыли, следы тяжелых туристических ботинок, следы студентов. Они были здесь. Они тоже нашли этот проход. Но почему они не вернулись?